Лишь один человек на всю страну сейчас реально может повлиять на ситуацию. Свергнутый король Махмуд-Шах. Но он оскорблен, обижен и не желает вести никакого диалога. Ни с нынешней местной властью, ни с нашими эмиссарами, ни с международными посредниками, в коих, как выяснилось, недостатка нет. Еще пару недель назад положение казалось нам безвыходным. То есть выход, конечно, есть — выход есть всегда, и именно за него ратуют горячие головы в Генеральном штабе и ближнем окружении Императора: полномасштабная оккупация страны такими силами, которые потребуются, разделение страны на губернии, отстранение короля и местных феодалов от власти и замена их подданными Империи во главе с Наместником из числа великих князей… Словом, превращение Афганистана в очередную провинцию России, но по самому жесткому варианту. В активе — ликвидация так называемого «Памирского коридора», соединяющего Туркестан с индийскими владениями, в обмен на полноценные границы Империи вплоть до Индийского океана, прирастание Российской территории афганскими землями, а населения — еще двадцатью пятью миллионами подданных. Короче говоря — сиюминутное решение проблемы, на которую ранее отводились десятилетия.
— А в пассиве? — не удержался Александр.
— В пассиве, — благосклонно кивнул ему граф, — совершенно сейчас не нужная Империи, еще не совсем оправившейся от Южно-Китайского кризиса, малая война. Не конфликт, не замирение, а именно война, причем с перспективой растянуться на долгие годы. Уже сейчас, через какой-то месяц после ввода войск, потери измеряются сотнями…
— Не может быть, — ахнул поручик, вспомнивший ряды цинковых гробов в чреве «Пересвета». — Может быть, десятками? Я читал…
— Это информация не для печати, — отрезал дипломат. — Я мог бы назвать вам точную цифру, но, во-первых, не имею права разглашать эту информацию, а во-вторых, не могу физически — она постоянно изменяется. Каждый день гибнет на поле боя и умирает от ран в госпиталях множество ваших, поручик, товарищей. Во избежание панических настроений в Империи принято решение о цензуре данных о наших потерях. Но долго продолжаться это не может. Война в Афганистане, развязанная по глупости одних и из-за попустительства других — вас, Александр Павлович, я в виду под «другими» не имею, тут отчасти есть и моя вина, и Федора Михайловича, и множества других — становится слишком расточительной для России. Как в человеческом плане, так и в финансовом. А главное — политическом, поскольку играет на руку недоброжелателям Империи по всему миру… Но, — он поднял вверх худой узловатый палец, — повторяю, что выход есть.
— Какой? Вы же говорили, что свергнутый король не желает вступать ни в какие переговоры.
— Я бы не сказал, что ни в какие… — осторожно заметил Федор Михайлович, тут же награжденный за этот демарш яростным взглядом Дробужинского.
— Федор Михайлович прав, — снова повернулся он к Бежецкому. — Мы потерпели неудачу в подборе персоналий, с которыми Махмуд-Шах согласился бы вести переговоры, но сам он не считает их невозможными. Хотя и не горит желанием давать нам подсказку. Вы ведь хорошо знаете экс-короля по службе в Кабуле. Охарактеризуйте его, пожалуйста, в двух словах.
— В двух словах?.. — Как на экзамене, Саша поднял глаза к потолку, пошевелил губами… — В двух словах… Это очень умный, благородный и честолюбивый человек, — выпалил он. — И все эти качества замешаны в нем в равных долях, так что ни одно не может одержать верх.
«Экзаменаторы» переглянулись.
— Браво, пять баллов, — несколько раз свел вместе сухие ладони Аристарх Львович, имитируя аплодисменты. — Хотел бы я видеть вас в числе своих слушателей…
— Граф преподает в закрытом учебном заведении, совместно курируемом обоими нашими ведомствами, — поспешил пояснить жандарм. — И не без успеха, замечу.
— Оставьте, полковник, — отмахнулся Дробужинский, но было видно, что ему приятно это слышать. — Я весьма посредственный учитель. Прежде всего потому, что не могу посвятить этому достаточного времени. Боюсь, что мои студенты так и останутся недоучками, — соизволил граф пошутить.