— Дайте ему ротовой предохранитель, — приказал доктор, завязывая на пояснице тесемки белого фартука.
Тейлор взял изжеванный лоскут толстой кожи и заложил его между зубов больного.
— Стисните покрепче, иначе можете откусить себе язык, — дал он совет.
Расположившись у изголовья кровати, Тейлор положил руки на плечи Ле Мэтра, успокаивающе похлопал того и приготовился.
— Отлично. — Врач взялся за приподнятую ногу. — Смит, будьте добры, держите другую ногу.
Смит всем весом навалился на правую ногу, одной рукой прижимая бедро, а другой — голень. Левая нога Ле Мэтра была вытянута на деревянной плахе, как шея индейки. Безмолвная от ужаса, Элеонор стояла в ногах кровати и наблюдала за доктором Гейнсом, который взял с каталки пилу с деревянной рукояткой для распиливания костей. Метнув на нее взгляд, хирург сказал:
— Если хотите, можете остаться. Сразу и приберетесь.
Но Элеонор и так уже приняла решение присутствовать при операции. Француз глядел на нее так затравленно, словно на кону стояла, ни много ни мало, вся его жизнь, поэтому она не имела права покинуть его в такой ответственный момент. Доктор Гейнс грубо поправил положение ноги, удостоверившись, что линия распила в нескольких дюймах над коленом приходится прямо по центру колодки, и зафиксировал конечность своей широченной лапищей. Затем приставил зазубренное полотно пилы к зеленовато-багровой коже — на ум Элеонор пришло неуместное сравнение со смычком и скрипичными струнами — и, глубоко вздохнув, сделал мощное поступательное движение.
В воздух брызнул фонтанчик крови, а Француз заорал так истошно, что «ротовой предохранитель» отлетел в сторону. Бедняга изогнулся всем телом, но хирург и бровью не повел, продолжая вгрызаться все глубже. Не успел стихнуть первый вопль, как Гейнс с усилием сделал обратное движение пилой, и кость сначала хрустнула, а затем переломилась пополам. Француз попытался закричать снова, но боль была настолько запредельной, что из глотки у него не вырвалось ни звука. Нога была почти отделена от бедра и держалась теперь лишь на нескольких лоскутах мышц и осколке кости, но доктор Гейнс и с ними расправится в два счета. Он еще несколько раз провел пилой туда-сюда — палату наполнил хлюпающе-скрежещущий звук, — и нога, задев окровавленный фартук, упала ему прямо на сапоги. Не обратив на конечность никакого внимания, он бросил пилу на кровать, взял с каталки жгут и туго перетянул фонтанирующую кровью культю. Француз был уже без сознания. Доктор оторвал пальцами неровно болтающиеся обрывки кожи, оставленные зубьями пилы, вытащил из кармана фартука иглу с заранее продетой нитью и начал накладывать на рану безобразные грубые стежки черного цвета. Когда с работой было покончено, он плеснул на конвульсивно подрагивающий обрубок щедрую порцию спирта и сказал Элеонор:
— Вижу, вы еще держитесь на ногах.
Колени у нее дрожали, но в целом — да, она все еще держалась, тем самым лишив доктора удовольствия лицезреть ее падающей в обморок.
— Тогда передаю его вам. — Он обтер руки о фартук. — И уберите это, — добавил он, пнув носком сапога отпиленную конечность на полу.
И с этим покинул палату. Вся процедура заняла не более десяти минут.
Тейлор со Смитом собрали хирургические принадлежности, свернули занавес и, приставив руку ко лбу в прощальном жесте, гуськом засеменили к выходу. «Дальше по списку рука», — услышала она слова Тейлора, за которыми последовал ответ Смита: «Значит, быстро управимся».
Кровь насквозь пропитала постель, скользила на полу под ногами, однако первоочередной задачей Элеонор было утилизировать ампутированную конечность. Она стащила с кровати простыню, которая наполовину волочилась по полу, завернула в нее ногу и отнесла сверток в мусорный бак. Затем взяла ведро с водой, швабру и возвратилась вымыть пол. Солнце уже взошло и сияло в оконный проем масляно-желтым светом; день обещал быть замечательным. Закончив с уборкой, Элеонор вдруг вспомнила про чистую рубашку, которую принесла Ле Мэтру. Она не хотела будить бедолагу, но ей не терпелось содрать с него завшивленную одежду, обмыть и положить на свежую простыню. Негоже, если он проснется после сурового испытания в жуткой грязи. Как можно более осторожно она приподняла с матраса плечи Француза; его голова безжизненно отвалилась назад. Кожа была холодной, а губы сделались синюшного цвета.