— Между прочим, ее зовут Элеонор Эймс.
Шарлотта заглянула в лицо девушки. Миловидное личико напомнило ей портреты девятнадцатого века, выставленные в Чикагском художественном институте. Тонкие, изысканные черты, узкие дуги бровей, но в целом облик производил странное сюрреалистическое впечатление, словно Шарлотта действительно смотрела на портрет или искусно сделанную восковую фигуру. Было в незнакомке что-то нереальное.
«Так. Сконцентрируйся, — подумала Шарлотта. — Просто сконцентрируйся на работе. Нечего забивать башку посторонними вещами, понять которые все равно пока нельзя». На дежурствах в чикагской «скорой» она не раз повторяла себе нечто подобное.
— Элеонор, — проговорила она, склоняясь над столом. — Вы меня слышите?
Веки затрепетали.
— Я доктор Барнс. Шарлотта Барнс. — Она перевела взгляд на Майкла. — А она по-английски-то говорит?
Майкл энергично закивал:
— Более того, она из самой Англии.
Последовало секундное замешательство, после которого Шарлотта сказала:
— Вы можете открыть глаза?
Элеонор слегка повернула голову на подголовнике и открыла веки. Она посмотрела на Шарлотту с искренним удивлением. Взгляд девушки скользнул по изображению оленей, скачущих по свитеру доктора Барнс, затем снова уткнулся в широкое лицо чернокожей женщины.
— Это хорошо, — ободряюще произнесла Шарлотта. — Это очень хорошо.
Она легонько похлопала Элеонор по руке.
«Если это не та самая женщина из льдины, Спящая красавица, то кто тогда? Как еще посторонний человек мог тут появиться — на Южном-то полюсе! — Шарлотта усилием воли оборвала течение мыслей. — А ну сосредоточься!»
— Сейчас мы поднимем вам температуру тела, и вы сразу почувствуете себя лучше.
Шарлотта взяла стетоскоп и начала выслушивать сердце и легкие. От выполненного в викторианском стиле платья пациентки несло тиной и морской водой.
Похоже, она и правда долгое время пробыла на дне океана.
Шарлотта попросила Майкла сходить в буфет и принести «что-нибудь вкусненькое, да погорячее; например, какао», а сама продолжила беглый осмотр. Дабы не шокировать пациентку со старинным типом мышления, действовать приходилось с крайней осторожностью. Кем бы она ни была и откуда бы ни явилась, очевидно, что девушка, хотя сейчас только и на уровне сознания, продолжала жить в другой эпохе. Однажды случай свел Шарлотту с пациентом, который утверждал, что он папа римский, и ей волей-неволей пришлось величать его не иначе, как «ваше святейшество».
Как и следовало ожидать, манжета тонометра сбила Элеонор с толку, а уж узкий фонарик, которым Шарлотта посветила ей в глаза, и вовсе поставил в тупик. В течение всего обследования девушка следила за Шарлоттой со все возрастающим интересом, смешанным с недоумением. Интересно, какие мысли витают у нее в голове, думала Шарлотта. Шутка ли, ее осматривает полная чернокожая женщина в свитере причудливого фасона, красных брюках и с тонкими мелироваными косичками, небрежно собранными на макушке в большой узел.
— Вы… медсестра? — пролепетала наконец Элеонор.
Фу-ух, могло быть и хуже, облегченно подумала Шарлотта.
— Нет, я — врач.
Шарлотта отметила, что у девушки и правда сильно выраженный британский акцент.
— А я медсестра, — сказала та, прикрывая грудь бледной рукой.
— Правда? — воскликнула Шарлотта, воодушевленная тем, что пациентка разговорилась.
Она достала шприц, чтобы взять кровь на анализ.
— Я работала под началом мисс Найтингейл.
— Вот, значит, как, — небрежно обронила доктор, не вдумываясь в смысл слов. Но Элеонор произнесла имя так, словно рассчитывала, что его упоминание произведет впечатление. Что в итоге и случилось. Шарлотта застыла с поднятым к свету шприцем и переспросила: — Постойте-ка. Вы говорите о Флоренс Найтингейл?
— Да, — подтвердила Элеонор, явно удовлетворенная тем, что имя легендарной женщины еще не забыто. — Сначала работала в клинике на Харли-стрит, а потом… в Крыму.
Флоренс Найтингейл? Знаменитая «леди с лампой»? Это ж когда было-то? История никогда не входила в число любимых предметов Шарлотты. Можно предположить, что жила она… ну, скажем, пару сотен лет назад. Или все-таки больше? А может быть, меньше?
«Да соберись ты. Сосредоточься на деле», — снова подумала Шарлотта и велела себе не делать нечего такого, что может растревожить пациентку или — что в данном случае было важнее всего — подорвать ее систему убеждений. Для ее психической стабильности это может оказаться критическим.