Но не успела Элеонор и голову на подушке повернуть, как Синклер уже опустился на колени рядом с кроватью и взял девушку за руку. Рука на ощупь была горячей, влажной и совершенно обмякшей.
Элеонор смотрела затуманенным взглядом и, кажется, была раздражена тем, что ее беспокоят. Синклер засомневался, а осознает ли она вообще его присутствие — лихорадка, как он успел понять, напрочь стирает границы между фантазией и реальностью.
— Если инструмент расстроен, — пробормотала она, — играть на нем нельзя.
Мойра многозначительно посмотрела на Синклера, как бы подтверждая, что Элеонор действительно впала в беспамятство.
— И положи ноты назад на полку, иначе они опять куда-нибудь затеряются.
Мысленно Элеонор находилась где-то в Англии, возможно, в родительском доме или, что более вероятно, в пасторате, где она, по ее словам, когда-то училась игре на фортепиано. Синклер прижал ее пальцы к губам, но она выдернула руку и энергично замахала ею над одеялом, словно отгоняла рой назойливых мух. Мухами кишели все палаты госпиталя, но здесь, отметил Синклер, на самом верхнем этаже башни, в непосредственной близости от моря, насекомых не было.
«Как бы отделаться от Мойры?» — размышлял он. Сделать то, что он собирался сделать — вынужден сделать ради спасения жизни Элеонор, — надо без свидетелей.
Мойра намочила в ведре с водой тряпочку, выжала ее и промокнула лицо подруге.
— Мойра, как думаешь, возможно раздобыть немного портвейна?
— Легче сказать, чем сделать, — ответила она, — но попытаюсь.
Понимая, чего добивается лейтенант, Мойра передала ему тряпицу и тактично вышла из комнаты.
Синклер всмотрелся в освещенное лунным светом лицо Элеонор. Кожа пылала лихорадочным румянцем, а зеленые глаза светились безумным восторгом. Фактически она не осознавала, что больна, и полностью потеряла связь с реальностью. Ее душа уже покинула тело и блуждала где-то в родной деревушке в Йоркшире, и Синклер опасался, что вскоре за ней последует и физическая оболочка. Он повидал сотни солдат, которые точь-в-точь, как и она сейчас, бредили, что-то невнятно бормотали себе под нос, смеялись, а потом вдруг отворачивали голову к стене и вмиг испускали дух.
— Ты можешь что-нибудь сыграть мне на фортепиано? — сказал он.
Элеонор вздохнула и улыбнулась:
— А что бы ты хотел послушать?
Он нежно стащил с ее плеч шерстяное одеяло; из-под него пыхнуло жаром раскаленного тела.
— Оставляю выбор за тобой.
— Мне нравятся старинные баллады. Если хочешь, могу сыграть тебе «Барбару Аллен».
— С удовольствием послушаю, — ответил он, стягивая с плеча сорочку.
Элеонор поежилась от холодного воздуха, проникающего в открытое окно.
Синклер склонил над ней голову.
Пальцы Элеонор зашевелились, как если бы нажимали клавиши рояля, и она тихим надтреснутым голосом замурлыкала вступительные аккорды песни.
Какой бы раскаленной ни была кожа Элеонор, однако по ней уже побежали мурашки. Синклер прикрыл ей грудь ладонью, чтобы хоть как-то защитить от прохладного ночного бриза. Вдохнул запах ее тела, который не смогла заглушить даже вонь камфоры и шерсти, и он показался ему не менее сладостным, чем аромат луга ранним летним утром. А когда коснулся ртом кожи, вкус, который он ощутил на губах, напомнил ему вкус свежего молока из деревенского жбана.
Тихо-тихо она напевала:
Если он таки совершит то, что вознамерился, с ужасом думал Синклер, обратной дороги не будет.
Но разве у него есть выбор?
Если этого не сделать, к рассвету она умрет. Он сжал ее тело в руках. От волнения сдавило дыхание.
Когда он сделал последний шаг — вонзил зубы в плоть, смешивая свою зараженную слюну с ее кровью, — Элеонор вздрогнула, как от укуса пчелы, и пение вмиг прекратилось. Она напряглась всем телом, однако уже спустя мгновение, когда лейтенант поднял голову и утер губы, обагренные кровью от дьявольского поцелуя, расслабилась.
Сонно посмотрев на него, Элеонор сказала:
— Но эта песня такая грустная. — Она провела кончиками пальцев по его залитой слезами щеке. — Давай я сыграю тебе что-нибудь более веселое.
Часть IV
ВОЗВРАЩЕНИЕ