Майкл присел и вытянул руку, и птица, подойдя ближе, клюнула его в рукавицу. Элеонор не видела, но предположила, что на ладони у Майкла лежала еще пара припасенныхкусочков бекона. Некоторое время они сидели друг напротив друга, как два старых приятеля, решивших поболтать. От сильного ветра у птицы взъерошивались перья, а по рукавам куртки Майкла, словно по водной глади, то и дело пробегала легкая рябь, однако двое не расходились. Элеонор вдруг захлестнули эмоции настолько сильные, что она уже не могла дальше наблюдать за трогательной сценой.
Вся ее жизнь была одним большим тюремным заключением. Девушка обреченно опустилась на край кушетки, словно приговоренный узник.
Когда раздался стук в дверь, у нее зашлось сердце. Может, это доктор Барнс явилась предъявить ей обвинение в краже? Элеонор не отозвалась, но когда стук повторился, ответила:
— Вы можете войти.
Дверь наполовину приоткрылась, и в проеме показалась голова Майкла. Капюшон уже был сброшен на спину.
— Разрешите нанести визит? — обратился он.
Кажется, приведение приговора в исполнение откладывается, подумала она.
— Разрешаю, сэр, — ответила Элеонор и добавила: — Но боюсь, кроме стула, мне больше нечего вам предложить.
— Я его беру, — ответил Майкл.
Он развернул стул задом наперед и уселся на него, широко расставив ноги. Помещение изолятора было крошечным, и Майкл сидел от нее всего в нескольких футах — настолько близко, что она кожей ощущала, как от его ботинок и объемной куртки, свисающей по ногам широкими полами, веет бодрящим морозцем.
Ох, как ей хотелось вновь стать свободной…
Майклу потребовалось несколько секунд, чтобы расстегнуть парку и собраться с мыслями. Беседа с человеком при столь необычных обстоятельствах и так вызывала в нем некоторое чувство неуверенности, но в свете недавно приснившегося кошмара с примесью эротики общаться с Элеонор теперь стало еще труднее. Сейчас ему было немного тяжело смотреть ей в глаза; страшный сон казался слишком уж реальным.
Кроме того, Майкл опасался, что их физическая близость, а изолятор действительно был чертовски куцым, смущает девушку.
Он заметил, что на шее у нее, под жестким воротничком синего платья, пульсирует вена. Элеонор сидела понуро, уставившись на сложенные на коленях руки; Майкл украдкой посмотрел на пальцы, однако обручального кольца не было.
— Я видела вас на улице, — вымолвила она. — С птицей.
— Это Олли, — пояснил он. — Назван так в честь другого сироты, Оливера Твиста.
— Вы знакомы с произведениями мистера Диккенса? — восхищенно спросила она.
— Честно говоря, никогда его не читал, — признался Майкл. — Но смотрел кино.
Она снова непонимающе захлопала ресницами. И неудивительно, подумал Майкл. Первый раз слышит слово «кино»…
— Мой отец был горячим сторонником идей Диккенса, — продолжала она. — Он давал мне возможность посещать школу как можно чаще и даже позволял регулярно ходить в библиотеку в пасторате.
И снова Майкл отметил удивительный оттенок ее глаз, сверкающих зеленью, как хвоя после проливного дождя.
— В ней хранилось по меньшей мере две сотни книг, — похвасталась она.
«Что бы она сказала, зайдя в один из книжных магазинов сети „Барнс энд Ноубл“?» — подумал Майкл.
— Мне так хотелось к вам присоединиться, — проговорила она с грустинкой в голосе.
— Где?
— Во дворе, когда вы кормили Олли.
Майкл хотел было спросить, что ей помешало это сделать, как вдруг вспомнил, что Элеонор находится под своего рода арестом. Ее нервозность и бледность лица говорили сами за себя. Он окинул комнату взглядом, однако здесь не было не то что книги, но даже журнала.
— Может быть, завтра поздно вечером удастся провести вас в комнату отдыха, — обнадежил он ее. — Устроим еще один фортепианный концерт.
— Мне бы очень этого хотелось, — ответила она, правда, с меньшим энтузиазмом, чем он ожидал.