— Меня зовут лейтенант Синклер Копли, — сообщил раненый. — Я получил ранение во время схватки с негодяем, напавшим на женщину.
Элеонор в нерешительности стояла на пороге. Интересно, как бы поступила мисс Найтингейл? Будить главу больницы девушка не решалась — в конце концов, разве она, Элеонор, не ночная сиделка, на которой лежит принятие решений? — и в то же время чувствовала, что обязана помочь истекающему кровью мужчине.
— Короче говоря, меня подстрелили, — продолжал лейтенант, — нужно обработать рану. — Он одолел оставшиеся ступеньки, освещаемый тусклым светом уличного фонаря, и жалостливо посмотрел ей в глаза. — Может быть, вы хотя бы осмотрите руку и сделаете что-нибудь, чтобы я протянул до утра, когда смогу обратиться к хирургу? Вы же сами понимаете, — добавил он, обнажая пропитанный кровью рукав мундира, — необходимо как-то остановить кровотечение.
Элеонор продолжала растерянно мяться в дверях, пока наконец здоровяк, очевидно, потеряв терпение, не сказал:
— Ладно. Француз, Синклер, за мной. Я знаю одного аптекаря на Хай-стрит. За ним должок числится.
Он повернулся и стал спускаться, однако блондин не шелохнулся. Элеонор внезапно пришло в голову, что он обратился в женский госпиталь только потому, что хотел получить помощь именно из ее рук. От одной этой мысли щеки девушки залил румянец.
Она отступила в сторону и распахнула настежь массивную дверь.
— Только, пожалуйста, не шумите. Другие пациенты спят.
Элеонор закрыла дверь и провела посетителей по широкому прохладному — открыты были все окна — коридору в приемное отделение, которое представляло собой нечто среднее между холлом и хирургической смотровой. В передней части зала стояли кресла, стол и светильники с отороченными кисточками абажурами, а дальше за перегородкой — диагностический стол, набитый конским волосом под кожаной обивкой, белая тряпичная ширма и запираемый шкафчик для хирургических инструментов и небольшого запаса лекарств и перевязочных материалов.
— Кстати, я капитан Рутерфорд, — представился крупный мужчина, — а этот замечательный джентльмен — лейтенант Ле Мэтр, в миру известный как Француз. Все приписаны к 17-му уланскому полку.
— Очень рада знакомству, — ответила Элеонор; мундиры и особая манера речи выдавала во всех троих представителей аристократических семей, — но вынуждена снова просить вас говорить потише.
Рутерфорд кивнул, в знак согласия приложил к губам палец и направился к одному из кресел. Там он взял со стола лампу, подправил фитиль, вынул из кармана пачку сигар и протянул одну Ле Мэтру. Чиркнув спичкой по подошве сапога, он зажег две манильские сигары, и мужчины с удовольствием развалились в креслах.
— Займитесь поскорее нашим другом, — прошептал Рутерфорд, махнув Элеонор рукой в сторону смотрового помещения. — Мы не хотим, чтобы он помер здесь до того, как его пристрелят русские.
Француз гоготнул, тут же, впрочем, зажав рот ладонью.
— Не обращайте на них внимания, — мягко сказал Синклер. — Они растеряли хорошие манеры в казармах.
Молодой человек шагнул к диагностическому столу и начал снимать мундир, но когда попытался спустить продырявленный рукав, поморщился от боли — кровь запеклась, и ткань прилипла к коже. До этого момента Элеонор не слишком задумывалась над тем, что и как делает (мысленно она уже насчитала по крайней мере три правила, которые успела нарушить), однако страдания лейтенанта, который старался оторвать окровавленный рукав от раны, моментально вернули ее к реальности.
— Позвольте мне!
Торопливо отперев шкафчик, девушка извлекла из него портняжные ножницы. С их помощью сделала в рукаве большое отверстие, аккуратно отслоила через него прилипшую к ране ткань, помогла снять испорченный мундир.
И замялась, не зная, что делать дальше.
Лейтенант усмехнулся минутному замешательству Элеонор, забрал у нее мундир и бросил на вешалку за спиной у девушки, о существовании которой она совершенно позабыла. Затем уселся на краешек обитого кожей стола.
Белая рубаха также была изорвана и залита кровью, тем не менее Элеонор и мысли не допускала попросить его снять еще и ее. Сокрушаясь, что приходится портить рубашку из такого превосходного материала, девушка разрезала ножницами рукав от запястья до плеча. Но что смущало Элеонор сильнее всего, так это прикованный к ней взгляд лейтенанта. Молодой человек внимательно ее изучал — от зеленых глаз до прядей темно-каштановых волос, выбившихся из-под белоснежного чепца. Девушка чувствовала, что снова заливается румянцем, однако как ни старалась подавить в себе смущение и заставить кровь отхлынуть от щек, так и не смогла ничего с собой поделать.