Раздалось еще несколько приказов, и дюжина матросов полезли по такелажу на мачты отвязывать паруса. Когда с громкими хлопками они раздулись, корабль покачнулся и застонал, словно спящий великан, пробуждающийся к жизни. Между бортом и причалом возникла полоска чернеющей внизу воды. Синклер прошелся подзорной трубой по всей пристани, попутно остановившись на желтом зонтике от солнца и еще чем-то желтом, что оказалось афишей представления в театре «Друри-Лейн».
— Интересно, когда мы вступим в первый бой? — произнес Рутерфорд. — Надеюсь, это будет не какая-нибудь жалкая рукопашная, когда и пикой-то толком не поработаешь.
Пики считались относительно новым видом оружия, которое, как и мундиры, переняли у польских улан, великолепно проявивших себя в битве при Ватерлоо.
Синклер что-то буркнул в знак согласия и продолжил прочесывать толпу. Лейтенант хотел было оставить поиски — корабль покачивался, мешая фиксировать изображение, — как вдруг заметил, что из боковой аллеи выехал открытый экипаж и остановился в конце улицы. С него соскочили две женские фигуры, одна в желтом платье, другая — в белом халате, и побежали к пристани. Синклер оперся о леер и навел подзорную трубу на бегущих. Впереди, с медицинским чепцом в руке, бежала Элеонор, а следом семенила Мойра, придерживая юбку, чтобы не запутаться в ней ногами.
Как назло, обзор Синклеру закрыл опознавательный флаг на корме «Генри Уилсона», теперь уже отплывшего от причала на сотню ярдов. Однако лейтенант продолжал видеть ноги девушек и понял, что направляются они к совсем другому транспортному судну, покидающему порт. Но тут Элеонор остановилась перед мужчиной в военном мундире, перебросилась с ним парой слов и, схватив Мойру за руку, потащила ее в противоположном направлении — туда, откуда только что отчалил корабль с 17-м уланским полком.
Флаг шумно полоскался на набирающем силу морском ветре.
— Вон они! — крикнул Рутерфорду Синклер. — Бегут к пристани!
Капитан перегнулся через леерное ограждение, вытягивая шею, а Синклер, сунув зрительную трубу под мышку, принялся энергично размахивать рукой.
На стеньгах развернули еще несколько парусов, и корабль дернулся вперед, быстро набирая ход. Берег начал стремительно удаляться, и люди в порту уменьшались до размеров песчинок.
Синклер в последний раз навел подзорную трубу на яркое желтое пятнышко. Ему очень хотелось, чтобы девушка посмотрела в его направлении, но внимание Элеонор, кажется, было приковано к раздувающимся парусам. Однако когда, огибая мол, корабль врезался в первую волну и обрушил на всех находящихся на палубе фонтан холодных брызг, Синклеру показалось, что все-таки она обратила на него свои ярко-зеленые глаза. По крайней мере ему хотелось так думать.
Последовавшие затем недели выдались самыми жалкими за всю недолгую жизнь Синклера. Он вступил в армию ради славы и, что скрывать, ради возможности гордо ходить по городу в форме кавалериста, но вышло так, что он оказался заточенным в зловонном чреве битком набитого судна. Синклер никак не ожидал, что изо дня в день придется питаться холодной солониной и рассыпающимися в руках галетами, которые были насквозь источены жуками-долгоносиками, и из ночи в ночь маяться в грязных темных трюмах, борясь за спасение своего перепуганного до полусмерти коня. Он с тоской вспоминал беззаботную жизнь в Лондоне, игры в карты, собачьи поединки и вечера, проведенные в салоне «Афродита». (История с Фитцроем, которого он выкинул из окна, уже стала в полку притчей во языцех.) Всякий раз как корабельный стюард наливал ему скромную суточную порцию рома, лейтенант думал об отменном портвейне и холодном шампанском клуба «Лонгчемпс». А когда какой-то тип — не иначе простолюдин — отчитал его за курение на нижней палубе, Синклеру сразу вспомнился роскошный склад табачных изделий в казармах, не говоря уж о стеке, которым он с удовольствием наказал бы наглеца, посмевшего разговаривать с ним в неучтивом тоне.
Несмотря на некоторые неудобства в виде миллионов правил и положений, служба в армии раньше не была ему в тягость, но с каждым часом, проведенным на борту грязной, болтающейся из стороны в сторону посудины, его отношение к ней менялось. Он чувствовал, как в груди нарастает негодование, ощущение, будто его ввели в заблуждение и жестоко предали.
Друзья Синклера, кажется, тоже приуныли. Француз, в былые времена любивший насвистывать какую-нибудь мелодию да откалывать шуточки, все время висел в гамаке, зеленый как крикетная площадка, и держался за живот. А обычно бравирующий Рутерфорд говорил в более сдержанной манере, если вообще говорил. Другие — Уинслоу, Мартинс, Картрайт, Миллс — бродили по кораблю, будто привидения, с мертвенно-бледными физиономиями и в промокшей одежде. Конечно, воздух на палубе был гораздо свежее, но находиться там означало постоянно лицезреть жуткую картину того, как мертвых лошадей — а в последнее время и солдат, умерших от дизентерии и других недугов, — переваливают через планшир и, словно отходы из мусорного ведра, сбрасывают в бурлящие воды моря. Теперь, когда Синклер непосредственно познакомился с суровым армейским бытом, он уже с трудом представлял свою военную карьеру.