Капитан Леон, свалившийся на них как снег на голову посреди этого жаркого летнего дня, определённо был неплохим фехтовальщиком, хотя сражался чересчур яростно и пылко. Ему явно недоставало хладнокровия, и Арамис, будь он на месте противника Леона, сумел бы обратить это в свою пользу, но Портос был не менее пылок и яростен. До боли в глазах вглядываясь в дерущихся, слыша звон их шпаг и резкие выкрики, Арамис внезапно ощутил укол в сердце – будто чёрный ворон, вестник непоправимой беды, пролетел над сражающимися, осенив их своим широким крылом. Аббат так и не успел понять, чем вызвано это неясное предчувствие, – Леон ловким выпадом рассёк Портосу левое плечо, и тот, выругавшись, отскочил, зажимая раненую руку.
– Сдавайтесь! – выдохнул капитан, вскидывая окровавленную шпагу.
– Не дождёшься! – проревел Портос и с удвоенной силой бросился вперёд. Противники сошлись вновь, их шпаги замелькали чаще, песок громче заскрипел под сапогами, окрашиваясь кровью, текущей из раны дю Валлона, и Арамис затряс головой, отгоняя резь в глазах и неожиданное головокружение. «Всё-таки стар я становлюсь для таких приключений», – подумал он, ненадолго опустив взгляд, и в этот миг Портос сделал решающий выпад. Остриё его шпаги, знаменитой Бализарды, прошло под вытянутой рукой Леона, скользнуло между разошедшихся краёв куртки и вонзилось в грудь.
Издалека удар не казался серьёзным – Портос легко выдернул шпагу и вскинул её, становясь в защитную позицию, но капитан гвардейцев своё оружие уже не поднял. Он пошатнулся, отступил на несколько шагов, опёрся на ближайший камень, пытаясь удержаться на ногах, и Арамису, поспешно подошедшему ближе, вдруг вспомнились легенды об ирландском герое Кухулине, который, будучи смертельно ранен, привязал себя к камню, чтобы умереть стоя, как подобает настоящему воину. Но у Леона не было ничего, чем можно себя привязать, поэтому он, прислонившись спиной к камню, медленно съехал вниз. Кровь текла, заливая его грудь, красную куртку, штаны и ботфорты, и капитан напрасно пытался остановить её, зажимая рану левой рукой, – в правой он всё ещё сжимал шпагу.
Арамис и Портос стояли над поверженным врагом молча, испытывая непонятную неловкость. Арамис снял шляпу, его друг, поколебавшись, стянул парик и вытер им мокрое от пота лицо. Ветер по-прежнему трепал светлые волосы Леона, но сам капитан уже почти не шевелился, и песок вокруг него покраснел от крови. Вот он запрокинул голову, подставляя лицо солнечным лучам, и губы его искривились, словно в усмешке. Леон с трудом открыл глаза, но они смотрели не на Арамиса и Портоса, а гораздо выше, в ясное синее небо.
– Жаль, – выдохнул он. – Очень... жаль.
Потом его голова бессильно упала на грудь, пальцы разжались, и шпага выскользнула из них. Мушкетёры переглянулись, затем Портос глубоко вздохнул и стал натягивать парик.
– И правда жаль, – с грустью заметил он. – Мальчишка хорошо сражался – давно я не встречал таких гвардейцев! Эх! – он махнул рукой и тут же сморщился от боли в раненом плече, потом развернулся и зашагал прочь. Арамис, движимый всё тем же непонятным предчувствием, опустился на колени перед мёртвым капитаном и внимательно вгляделся в его лицо. Черты Леона были спокойны, как будто все тревоги и горести, терзавшие его на этом свете, отступили, и вид у него был удивительно мирный. Арамис поднял шпагу капитана, желая воткнуть её в песок рядом с её обладателем, и почти случайно бросил взгляд на эфес.
– Аббат, вы идёте? – окликнул его Портос.
– Да-да, друг мой, – отозвался Арамис, вглядываясь в оружие Леона. Оно было изготовлено из отменной стали и явно не раз оказывало своему хозяину хорошую службу. С эфеса, увитого виноградными гроздьями, на аббата д’Эрбле насмешливо скалился языческий бог Вакх с острыми рожками, а под ним явственно читался девиз: «Вино жизни, вино боя». Этот эфес был знаком Арамису – слишком хорошо знаком. Он пригляделся к мёртвому капитану ещё раз, и внезапное озарение обрушилось на него, заставив схватиться за сердце, в котором вспыхнула боль такой силы, словно его тоже проткнули шпагой.