Арамис видел шпагу с точно таким же эфесом совсем недавно – Портос перед стычкой с гвардейцами подкидывал свою Бализарду в руке, и с её эфеса столь же насмешливо глядел Вакх. Арамис знал, что давным-давно его друг имел короткую связь с некой Корантиной, и плодом этой связи стал сын Корантины Жоэль, которому Портос подарил шпагу, точь-в-точь такую же, как его собственная. Арамис помнил, что Корантина спустя несколько лет умерла, а следы мальчика затерялись, и Портос ничего не знал о судьбе сына – да и не особо-то ей интересовался. Арамис догадывался, что мальчик, рождённый вне брака, не знающий своего отца, но владеющий шпагой, мог поступить в ряды королевских гвардейцев, сменить имя – а может, мать просто дала ему двойное имя?
Арамис смотрел на распростёртое перед ним мёртвое тело и понимал, что Портос только что убил собственного сына.
Разум подсказывал ему, что таких шпаг могло быть не две, а больше, что шпага, подаренная Портосом сыну, могла быть продана, украдена, отобрана в бою, и Леон мог получить её из вторых или третьих рук, что это доказательство ничего не значит, как и одинаковый цвет глаз Леона и Портоса, как и их схожее поведение в бою, но сердце подсказывало, что Портос, сам того не сознавая, совершил величайший грех. Боль от этого открытия была столь невыносима, что руки аббата затряслись, и он с трудом смог исполнить своё намерение – воткнуть шпагу в песок возле Леона. Перед глазами всё плыло, но в навсегда успокоившихся чертах капитана Арамис мог различить черты своего друга – того самого, что стоял сейчас возле каменных глыб и с тревогой в голосе звал:
– Аббат, ну что вы там застряли? Неровен час нагрянут гвардейцы, а я изрядно потрёпан в схватке с этим волчонком – силы-то у меня уже не те, что прежде!
– Волчонок, – прошептал Арамис. Он дрожащей рукой перекрестил Леона, поднялся и, шатаясь, побрёл к Портосу. Тот заглянул ему в лицо и нахмурился.
– Да что с вами, аббат? Вы словно привидение увидали!
– Пустяки, – слабым голосом отозвался тот. – Не у вас одного силы не те, что прежде. Я тоже старею – мне тяжело наблюдать за тем, как гибнут люди...
Портос издал неопределённый звук – не то хохотнул, не то хмыканьем выразил согласие – и зашагал по направлению к лодке. Арамис шёл следом, бездумно переставляя ноги, и ощущал на своих плечах такую тяжесть, будто само небо обрушилось на него. Он знал, что никогда в жизни, даже будучи пьян, даже под пытками не расскажет Портосу о тайне, так внезапно раскрывшейся перед ним, о сыне, который наверняка долгие годы искал своего отца – и нашёл только затем, чтобы принять смерть от его руки. Портос, если узнает обо всём, сначала наверняка не поверит, будет искать какие-то разумные доводы, потом станет разыскивать следы Жоэля и рано или поздно выяснит правду. И эта правда убьёт его вернее, чем вонзённая в сердце шпага. Арамис не мог принести своему другу такое горе – не после всех испытаний, что они прошли вместе, не после того, как Портос не единожды спас ему жизнь.
«Пусть это останется со мной», – думал аббат, помогая другу перевязывать раненое плечо, в то время как лодка с раздутым парусом уносила их всё дальше от берегов Франции. «Пусть это будет моей тайной, которую я унесу с собой в могилу. А уж на том свете мы трое встретимся вновь, и одному господу Богу известно, простит ли Леон Портоса за совершённое им. Простит ли Портос меня за то, что я умолчал. Простит ли Господь меня за мои грехи, ведь это по моей вине мы с Портосом оказались у Локмарийской пещеры, и Леон был вынужден преследовать нас. А ведь я предлагал ему решить всё миром! Но Леон – истинный сын своего отца, он никогда бы не пошёл на это! Господи, почему ты так несправедлив? Если бы только один из них выбил шпагу у другого... если бы он посмотрел на эфес! Они могли бы узнать друг друга, и тогда... тогда всё было бы совсем иначе!».
Лодка покачивалась на волнах, унося терзаемого раскаянием Арамиса и измученного долгим побегом и схваткой Портоса прочь от берега, где выжившие гвардейцы толпились над телом своего капитана, и толстый лейтенант всхлипывал, утирая слёзы, бегущие по его круглому лицу, кто-то заунывно читал молитву, над морем пронзительно кричали чайки, будто оплакивая сына Портоса, который лежал, отныне равнодушный к мирской суете, испивший вино жизни и вино боя до дна, и ветер играл его прядями, а кровь почти впиталась в песок возле Локмарийской пещеры. На эфесе шпаги поблёскивал солнечный свет, и Вакх по-прежнему весело скалился одному ему ведомым шуткам, равнодушный к тайнам отцов и детей, жизни и смерти, крови и песку.