2. Следы на песке
Роза Лефевр, скромная белошвейка из Парижа, уже давно чувствовала, что случилась какая-то беда. Ещё не истёк срок, за который капитан Леон должен был арестовать мятежников Портоса и Арамиса и доставить их в Бастилию, а сердце Розы уже тревожно стучало, равномерными ударами выбивая из неё всякую надежду. Ей не снились дурные сны, не разбивались зеркала, чёрные кошки не перебегали дорогу, и всё же она знала – произошло непоправимое. Произошло нечто такое, чего не исправить клеем, иголкой с ниткой или целебным зельем, нечто тёмное и страшное.
Едва настал тот самый день, к которому Леон обещал вернуться в Париж, Роза поднялась ранним утром, отбросила своё шитьё и, не позавтракав, понеслась к казармам. Она не думала о своей репутации, о том, как смешно и жалко будет выглядеть, расспрашивая о своём любовнике, который, возможно, просто задержался по дороге у другой женщины, более красивой и богатой, а то и вовсе не захотел возвращаться к скучной белошвейке. Она не думала о взглядах солдат, насмешливых, сочувственных или даже похотливых, о том, как они будут глазеть на неё, перешёптываться и сдавленно фыркать за её спиной.
Но никто не глазел, не перешёптывался и не фыркал. Гвардейцы, встретившиеся ей по пути, казались все до одного странно молчаливыми и подавленными, и тревога сильнее стиснула сердце Розы. Возле казарм она дождалась появления толстого низенького лейтенанта, отозвала его в сторону и, замирая от страха, спросила о судьбе Леона. Она до последнего надеялась, что он жив, просто ранен, или задержался по дороге, или и впрямь нашёл другую, и ненавидела себя за эту глупую надежду, которая разбилась со стеклянным звоном, когда круглое красное лицо лейтенанта затряслось, глаза его намокли, и он глухо выдавил, что его капитан погиб, исполняя свой долг.
Сначала Роза переспросила, притворившись перед лейтенантом и перед самой собой, что не расслышала. Потом сделала вид, что не верит, принялась расспрашивать о подробностях, о том, точно ли лейтенант знает, своими ли глазами видел, стараясь не замечать, какую боль причиняет ему своими расспросами. Наконец, когда жжение в груди стало совсем невыносимым, а глаза защипало от непролитых слёз, она слабым голосом попрощалась и, шатаясь, побрела по улице обратно к дому, цепляясь за стену и молясь о том, чтобы не расплакаться раньше времени или не упасть без чувств. Идущие навстречу люди, верно, думали, что она пьяна, но что Розе до этих людей!
Она сумела-таки добраться до дома, вернее, до комнатки, которую она снимала у одной добропорядочной старушки-вдовы. Старушка большей частью жила у своего взрослого сына, с его семьёй, и комнатка оставалась всецело в распоряжении Розы. Она могла делать что угодно – шить бельё, сидя у окна, где было больше света, танцевать вечерами, осторожно переступая босыми ногами по поскрипывающим доскам, приводить своего любовника и оставаться с ним на целую ночь, рыдать, в истерике корчась на полу и раздирая лицо ногтями. Это она и сделала – едва заперев дверь, повалилась на пол и зарыдала, нет, завыла, в отчаянии кусая то губы, то кисть руки, то рукав старенького серо-голубого платья. Роза билась, точно рыба, выброшенная на берег, царапала лицо, хрипло стонала, выгибаясь в судорогах, то и дело ударялась головой об пол, чувствуя всё растущую боль в сердце и надеясь, что оно скоро разорвётся, не выдержав этой боли, и положит конец всем её страданиям.
Но сердце выдержало. С того ужасного утра потекли один за другим чёрные дни жизни Розы, которые не могло осветить даже солнце, словно в насмешку светившее особенно ярко и весело. Было лето, тёплое и приветливое, дожди шли редко, вокруг в изобилии распускались цветы, и Роза ненавидела их, ненавидела эту ясную хорошую погоду, людей на улицах, улыбающихся, счастливых и беспечных. Она была вынуждена забросить шитьё, и хотя деньги понемногу заканчивались, ей не было до них никакого дела.
В последующие дни она не раз приходила к казармам, искала гвардейцев, бывших тогда с Леоном возле Локмарийской пещеры, расспрашивала их. Её уже все узнавали в лицо и считали кем-то вроде городской сумасшедшей. Иногда Розу жалели, но гораздо чаще она вызывала у людей смех или раздражение. Гвардейцы уже не хотели говорить с ней, отвечать на одни и те же вопросы, но за первые дни она успела узнать достаточно, чтобы составить чёткую картину произошедшего.
Государственные преступники, которых Леону и его людям поручено было арестовать, оказали яростное сопротивление. В Локмарийской пещере и возле неё погибла бóльшая часть отряда, капитан был не единственным, но Розу это не утешало. Ей хотелось вцепляться в лица выжившим, особенно толстому трусливому лейтенанту, трясти их за воротник, кричать: «Почему вы выжили? Почему? Как вы могли выжить, когда он умер?».