Книга вторая
МЫТАРСТВА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Опять подошла, приступила поздняя осень. Опять по всей беспредельной степи из конца в конец гулял, посвистывал морозный ветер, свивал песок, трепал кустарник.
Маленькое, куцее кочевье еле дотащилось к вечеру до впадины Куль-Коры.
— Аул! Вон аул! — закричали те, кто сидел на верблюдице.
Два казаха и две молодые женщины, понуро шагавшие впереди, остановились, подняли головы и стали разматывать завязанные рты.
— Может, зимовье заброшенное?
— Нет, аул, аул! Вон скот вокруг пасется! — наперебой кричали с верблюдицы.
— А! Ну слава аллаху! Значит, верно шли. Не заблудились.
— А здесь и Абейсына зимовье? Небось богато живет?
— Ого! Скупщик ведь! Вся шерсть через него на базар идет… Глянь, глянь, Калау, пастбище-то какое, а? Полынь-то какая! А верблюжья колючка, а типчак, а? Эх, благодать для верблюдов!
— Н-да… И в котле небось не пусто. Как думаешь, накормит он нас?
— Ладно, ладно! Чего заранее-то сомневаться?
— А! Ну и хрен с ним, накормит, и ладно.
Поднимая белую пыль, оживившееся кочевье быстро стало спускаться по рыхлому меловому склону. Возбужденно оглядываясь, Тулеу заговорил с братом о здешних пастбищах, о травах и покосах, и на сердце у него становилось все горячей.
За ними еле поспевали жены Тулеу. Они поглядывали снизу на своих ребятишек. Ребята качались в люльках по бокам верблюдицы, хныкали, просили есть и терли глаза.
— Потерпите, — наперебой уговаривали их матери. — Вон, вон уж и дом виден. Это дом самого Абейсын-аги! Сейчас приедем. А ну тихо, говорят вам! Вот приедем, войдем в дом… А потом — ой, что и говорить, печь растопят, жарко всем станет, поставят перед вами горячий котел. И будем мы друг друга уговаривать: «Бери, ешь! Нет, ты ешь!»
Около аула встретился им пастух. Они спросили зимовье Абейсына. Пастух показал на большой дом, огороженный высоким камышовым дувалом. Ребятишки, толкаясь, высовывались из люлек, нюхали издали кислый запах кизяка, перемешанный с дымком.
Перед самым домом все вдруг заробели, даже во двор не вошли. Послали сказать о своем приезде, а сами остались на улице; вытянув шеи, жадно заглядывали через дувал в окно. Огня в доме еще не было, и в большое окно передней комнаты они видели, как в печке жарко тлеют угли. Когда из дому вышел приземистый человек, они даже переглянулись — так непохож он был на прежнего Абейсына.
Став сборщиком, он постоянно бывал в городе, подружился с татарскими купцами, перенял от них все манеры, стал носить черную плюшевую тюбетейку, черный заморский бешмет, стал опрятен и благочестив.
Вглядевшись в подошедшего Тулеу, он сложил руки на животе, зашевелил пухлыми пальцами:
— Ну?
— Приехали, Абейсын-ага.
— Как это?
— Нас постиг джут, мы обнищали.
— Да-а-а… Цена батыру — одна пуля, цена баю — один джут. Ну и что?
— И вот едем… Приехали.
— Куда?
— К вам, Абейсын-ага.
— А кто ты такой? Что-то я тебя не помню.
— Вы меня знаете, Абейсын-ага. Я Тулеу.
— Тулеу?
— Ну да, Тулеу. Вспомнили?
— Нет, не знаю такого.
— Как же?.. Прошлой зимой с братом Кудайменде — помните, он тогда с учебы возвращался? — вы у нас ночевали. Помните? И потом, когда в город ездили, тоже у нас останавливались. Одинокий такой был дом в ложбине…
— Ложбина?
— Ну да! Одинокий дом в ложбине. Тулеу…
— Нет, не помню.
— Как же так? Ага-еке-ау…
— А, брось! Деловой человек где не ночует, с какой бабой не переспит! Удержишь ли всех в голове?
Абейсын зевнул и отвернулся. Тулеу поглядел на крутой затылок сборщика, на багровую шею, распиравшую воротник бешмета, на круглую, как бы ватную спину — и сразу вспотел.
«Ойпырмай!»—с ужасом подумал он, переминаясь и таращась по сторонам. В степи вечерело. Холодное солнце на глазах проваливалось за увалы. Тулеу вдруг зазнобило, он передернул плечами, представил себе детей, жен, престарелую мать, ожидавших его за дувалом, и кинулся за уходившим уже Абейсыном, схватил его за рукав.
— Ага-еке-ау, смилуйтесь! Я ведь с детьми! На ночь куда же мне теперь?
— Нечего было детей плодить.
— Как же так? Мы ведь мусульмане…
— Отстань! Какой я тебе мусульманин?
— Астафыралла! Сколько раз вы у нас ночевали… Ну хоть за плату пустите!
Абейсын приостановился. Долго разглядывал носки своих сафьяновых сапог, думал. Потом без интереса спросил:
— А что у тебя есть для продажи?
— Верблюдица-трехлетка…
— Трехлетка? Гм… А еще?
— Верблюжонок. Двухгодовалый. Еще ноздри не пробивали.
— Ноздри… Гм! Ну что ж, посмотрим.
— Да что смотреть? Скот никуда не денется. Сначала бы детей устроить в тепле, и мать у меня заболела…
Крупную закутанную старуху, копной сидевшую на верблюдице, Абейсын узнал сразу. И сразу вспомнил ночь, мороз, одинокий дом в ложбине и как он останавливался там с Жасанжаном, вспомнил Еламана и Рая в кандалах, и сердце его на секунду заныло при мысли о времени, которое прошло.
И старуха его узнала, нахмурилась, потом сдержала себя, поздоровалась. Абейсын промолчал. Не взглянул он и на женщин, только сплюнул длинно и сразу занялся верблюдами. На трехлетку он рукой махнул.
— Дерьмо. Хуже моих годовалых сосунков.
— Ага-еке-ау…
— Да брось ты свое ага-мага!
Потоптался возле двугорбого верблюжонка. Пощупал грудь, запустил толстые пальцы в шерсть, подергал, потом приподнял хвост.
— И этот не лучше. На базаре на такого никто и не глянет. Узкогрудый, вислогорбый… Пройдет немного, все бока сотрет. Даром отдашь — не возьму.
— Да как же так? Ага-еке… Он же чистейшей породы! Чистокровный! Мы же с вами мусульмане!
— А, да пошел ты со своим мусульманством! У торговли своя вера. Гм!.. А верблюдицу не продашь?
Верблюдица, на которой сидела старуха с детьми, была хороша: рыжая, пышношерстая и голенастая. Абейсын, как ни старался, не выдержал все-таки, сморщился от удовольствия.
— Таких тоже не очень-то покупают, — заторопился ои, — но все-таки, а?
Старуха рассердилась, прищурилась надменно.
— Сынок! — позвала она, и Тулеу понял, что не ночевать им у Абейсына. — Сынок! Поехали в другой аул. А то этот скупщик меня сейчас торговать начнет.
— Хо-хо-хо! — залился Абейсын. — Шерсти на тебе мало, шерсти мало… Придачу дадут — не возьму! Хо-хо!..
Тулеу крякнул, потоптался, огорченно высморкался и послушно повел верблюдицу вдоль дувала. Ребятишки заревели.
— А ну тихо! — закричала старуха. — Выброшу сейчас всех! Скулят, как щенки, душу выматывают! Не дала бы пожрать, если б что было?
— Дети ведь, апа… — сказала снизу Айганша.
— Что? — Старуха грозно колыхнулась, долго разглядывала сверху понуро шагавшую Айганшу. — У тебя спрашивают?
Айганша смиренно промолчала.
— Ну и помалкивай.
Айганша поморгала, поглядела на ребятишек.
— Рассказать вам сказку? Сказка впереди, а вот она, присказка. С торчащими ушами, с красными ногами, с длинной гривой, с длинным хвостом…
Она понимала, как маялась на верблюдице старая больная мать. Видела она беспомощность и досаду старшего брата, жалела голодных, замерзших ребят и страшилась темной мрачной степи. Все теснее обступали их мохнатые песчаные бугры, все сильней петляла тропинка между кустами прибрежного тузгена и джингила. Ноги вязли в холодном сыпучем песке.
Скоро начался камыш. Редкий, сухой, он шуршал и посвистывал под ветром, и при взгляде на него казалось, что во всей земле уж не осталось больше жизни. Небо впереди было мрачно, и за однообразно вздрагивающим, наклоняющимся камышом, за холмами с курящимися мелким песком вершинами отдаленно ухало, и чувствовалось, как вздрагивает под ногами земля.
Свесив голову, впереди печально и неуверенно шагал Тулеу. Айганша то и дело прикрывала лицо локтем от ветра. Сидевшие на верблюдице зябко ежились, кутались во всякую рвань, все норовили повернуться к ветру спиной.