— Я согласен с этим, но только с одним условием: ты обязана относиться с почтением ко мне. Я вижу, что разбаловал тебя.
Давид говорил, и с каждым словом лицо его становилось всё строже, а лицо Даны — всё белее. Она уже пожалела о том, что не сдержала себя. Но все эти взгляды уже надоели ей. И отчасти она злилась не потому, что нравилась мужчинам — а потому, что не могла ответить на их флирт. А так хотелось хоть немного расслабиться и не думать о Давиде, который всё видит и всё замечает. Дана уже кое-что поняла об отношениях с ним, и ей это очень не понравилось: она не любила его, но была болезненно привязана к нему, да ещё и боялась его. Нет, в этих отношениях не было ничего здорового и нормального. Но как-то же другие братья жили в этом?.. И им настолько это нравилось, что они и сейчас были готовы буквально сражаться за секунду его внимания. Дана чего-то не понимала, но выяснять это сейчас так не хотелось. Лучше сделать вид, что всё хорошо и что она любит Давида. Так будет безопаснее.
Этот её взгляд не понравился Давиду. Так на него смотрел строптивый Лео, никогда по-настоящему не принадлежавший ему. Так на него смотрели сыновья через лет пять после превращения, когда уже готовы были уйти от него. Но ещё до самой Церемонии?.. Слишком рано. Она молчала, но взгляд её был красноречив. Девчонка не принадлежала ему. Если бы он не потратил на неё столько сил, то убил бы прямо сейчас — настолько возмутило его это терпеливое равнодушие.
— Дана, подойди ко мне.
Она не спешила. Она даже не сдвинулась с места: стояла, опершись о стол, сложив руки на груди и вздёрнув подбородок. Внутри неё происходила страшная борьба: подчиниться ему сейчас означало перечеркнуть все попытки быть независимой. Она ничего такого не сделала, чтобы…
Додумать она не успела: страшная сила сдёрнула её со стола и уронила на ковёр так, что Дана на несколько секунд потерялась во времени и пространстве. Пока не было особо больно, хоть девушка и поняла, что колени и ладони обожгло, скорее — было страшно и унизительно. Она села на полу, но не поднимала затуманенных слезами глаз, поэтому видела только туфли и брюки Давида. Что-то знакомое было в этой картинке, но Дана не успела углубиться в это ощущение, потому что ситуация становилась слишком опасной и требовала от неё собранности. А её не было — только нарастающий ужас, с которым невозможно было справиться.
Давид наклонился к Дане, поставив локти на колени и сложив пальцы в замок. После первого жестокого урока с ремнём он решил, что Дана не заслуживает такого отношения, что она очень послушная и смышлёная девочка, но как же он ошибся. Разбаловал её буквально за неделю. Но лучше уж вернуться к урокам сейчас, чем запустить её воспитание и пожалеть потом ещё больше.
Она попыталась сесть удобнее, но он тут же приказал ей:
— Не шевелись. Я не разрешал тебе вставать.
— Я не…
— И говорить тоже.
С этой фразой пришла и боль: она припечатала Дану так, что та рухнула на ковёр, уткнулась в него щекой и жалобно заскулила. Давид не шевелился — это Дана знала точно, — она следила за ним краем глаза, но боль была оглушающей, и захотелось растаять, раствориться, исчезнуть, чтобы только всё это закончилось. Если он пошевелится — она умрёт. Это было для неё очевидным. Дышала она с трудом, потому что на спине будто лежала бетонная плита. Сердце билось медленно и слабо, и Дана почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Вот только он не позволит ей…
— Дана, — нараспев начал Давид, и его голос, казалось, звучал издалека. — Как так получилось, что ты подумала, что можешь меня не слушаться? Мой глупый ребёнок!
Она задыхалась и хватала воздух как рыба, выброшенная на берег. Боль была сильной, но ноющей, равномерной, так что Дана нашла в себе силы чуть приподняться, буквально на секунду, потому что Давид сердито фыркнул, и её будто ударило прутом поперёк спины. Она ахнула и снова распласталась на ковре.