— Но я не хочу! — истерика всё равно проявилась. — Я не просила этого!
— Конечно же, просила, — Давид даже не собирался говорить ей правду. — Я не заставлял тебя это делать, только предложил — и ты согласилась. Ведь превращение займёт совсем немного времени, а впереди нас ждёт вечность. Разве это такая страшная плата?
Дана затихла. Она прислушивалась к своим ощущениям. Память была стерильна, ни одного воспоминания до момента её пробуждения в этой шёлковой постели не было. Были только ощущения пустоты и растерянности. Дана отчаянно цеплялась за Давида — единственную её связь с реальностью. Она вынуждена была верить ему, так как больше верить было некому. Давид говорил, что рядом, в этом же доме есть и другие вампиры, которые не причинят ей вреда, потому что они её братья. Но Дана боялась встречаться с ними, даже к Отцу она ещё только привыкала и всё равно время от времени испытывала перед ним страх. Но в этот момент что-то подсказывало ей, что всё не так, как он говорит. Глубоко в душе она чувствовала, что никогда не хотела быть такой, не хотела проходить через это, даже за обещанную вечную жизнь.
— Ты как? Совсем плохо?
Она не отвечала. Да, ей было плохо, настолько, что говорить она не хотела, даже слышать вкрадчивый шёпот Отца было выше её сил. Она стиснула зубы и зашипела от боли, и это стало знаком, чтобы Давид оставил её в покое. Он осторожно переложил Дану на подушки и встал с постели. Окна привычно были плотно зашторены, чтобы ни один лучик света с улицы не мог пробраться в спальню. Плотный полог был опущен, но теперь Давид тщательно проверил, нет ли где-то щелей, сквозь которые пробивался бы свет от свечей. И он всё равно остался недоволен и решил погасить все свечи.
— Так лучше?
Дана молчала, Давид только услышал шорох шёлка, в котором она ворочалась. Что ж, на этот раз он решил дать ей прожить это самой, без его помощи. Он уже понял, что она гордячка и порой не хочет, чтобы кто-то видел её в таком состоянии.
— Я скоро приду. Не бойся, я вернусь.
Дверь закрылась, и Дане даже будто бы стало легче. Переживать всё это одной было не так мучительно. Она уже поняла, что целебную кровь Давида ещё нужно заслужить, перетерпеть боль, и только на пике, когда сил уже не останется, он ей поможет. Но эти часы она предпочла бы провести без его утешений. Почему-то это начало её раздражать. День за днём — одно и то же. И ничего не менялось, даже становилось хуже, хоть он и уверял, что вот-вот всё закончится.
Верить ему было сложно, хоть и очень хотелось. В часы, когда она была в состоянии думать, её одолевала тревога. Непонимание происходящего сводило с ума не хуже боли, но Дана не решалась задавать вопросы. Да и Давид не спешил на них отвечать, и даже в его рассказах о жизни девушка чувствовала фальшь. Он хотел, чтобы всё было идеально, поэтому, по его словам, жизнь вампира получалась практически сказочной, но Дана пока этого не почувствовала. Что хорошего в том, чтобы постоянно испытывать голод, а вместе с ним — и странный ноющий холод? Пока ей удавалось утолить его порцией свежей крови, хоть Дана и ненавидела себя в эти моменты. Сознание уже не скрывало от неё, что именно она пьёт и чего так страстно желает. Больше всего на свете. Один раз Давид не сразу дал ей кровь, а заставил терпеть, и это оказалось невыносимее лихорадки. Дана сначала капризничала как маленький ребёнок, потом злилась, а после и вовсе скатилась до какого-то почти животного состояния: каталась по постели и выла в истерике. Давид со смехом подал ей чашу, и Дана опустошила её несколькими глотками, едва не захлебнувшись. В тот момент она поняла, что действительно могла бы убить человека, только бы успокоить этот разрывающий на части голод.
И теперь в темноте и одиночестве она страдала из-за этого. Превращение нельзя было остановить, а замедлять его было бы ещё большим издевательством, но и окончательно становиться одной из детей Давида она не хотела. От одной мысли о том, что у неё когда-то будут такие же длинные и острые клыки, как и у Давида, как те, что она так хорошо запомнила, её передёргивало. Ей придётся так же кусать людей. Давид с мечтательным упоением рассказывал о церемонии первого укуса — своеобразного ритуала инициации вампира. И это был не просто укус — она должна будет убить свою жертву, осушить её до последней капли.
Дана заплакала. Когда его не оказалось рядом, слёзы полились градом. Как она вообще с ним познакомилась? Почему она согласилась на это? Давид одновременно пугал и притягивал её, и эта гремучая смесь только всё усложняла. И даже сейчас, лёжа в темноте в прохладном шёлке постели, она хотела, чтобы он вернулся к ней, обнял, прижал к груди, погладил. И в то же время боялась его возвращения. От него всегда веет каким-то холодом и страхом, будто от открытого глубокого колодца.