— Проходи, поставь пока на стол.
Ярослав покорно прошёл вглубь комнаты, стараясь не пересекаться взглядом с Отцом. Что-то его сегодня смущало, и он не мог пока понять, что именно. В голове только крутилась мысль, что Отец обещал через несколько дней показать ему Дану, как раз пришла пора. Но так ли он хотел её видеть? Все эти дни с момента превращения Ярослав находился в плену сладких воспоминаний своего превращения, своего первого года с Отцом. И это мучило его.
— Как у тебя дела? Не устал ещё дежурить? — Давид спросил и тут же продолжил, не давая Яру даже шанса на ответ. — Я не имею права требовать от тебя постоянного присутствия. Если тебе тяжело — можешь вернуться к Тиму, я не буду возражать.
Яр так и застыл возле стола, не смея сразу повернуться к Отцу. Зачем он это делает? Зачем дразнит его, если и так знает ответ?
— Я не могу покинуть Вас в столь важный момент, — почти прошептал он.
— Ты прав, сейчас я нуждаюсь в тебе как никогда. Ты мне веришь? — голос Давида стал вкрадчивым, как и его движения. Этот крупный мужчина приближался с удивительной грацией хищника, мягко, плавно, бесшумно, как большой довольный сытый кот.
Видеть Ярослава смущённым было непривычно. Давид уже и забыл, какое сильное влияние имеет на всех своих детей. Это было то сильное чувство бесконечной, всепоглощающей любви, что возникало у новообращённого вампира с первого взгляда и навсегда, и ничего не могло его разрушить, даже ревность и обида. Давид не спешил — он наслаждался ощущением превосходства, полного контроля над своей жертвой, пусть даже собственным сыном. Ярослав стоял, не поднимая головы, и всё равно был прекрасным. Из всех братьев Ярослав был самым юным — ему едва исполнилось восемнадцать, когда Давид решил его обратить. Соблазнил он его и того раньше. И эта молодая горячая кровь возбуждала его и сейчас.
Всё во внешности Яра говорило о необузданном огне страсти, пылавшем в его груди. Высокий, ловкий и стройный, как леопард, — он был необычайно сильным. И смуглая кожа только подчёркивала красоту изгибов мышц, линии ключиц, тонкую талию. В неверном свете огней его обнажённое тело больше походило бы на медную статую римского воина или легкоатлета. И сейчас, глядя на затихшего сына, Давид вдруг понял, что хочет его так же остро и невыносимо, как и в первое время после превращения, когда они проводили в постели недели без сна и отдыха.
— Ты не ответил, — Давид первым прервал затянувшуюся паузу, когда подошёл слишком близко к Яру и широкой ладонью поднял его лицо.
Ярослав засмущался настолько, что прикрыл глаза, и чёрные пушистые ресницы теперь трепетали над высокими скулами.
— Я верю Вам, Отец. И никогда не покину Вас, — едва слышно ответил Яр, и его точёный капризный рот скривился как-то болезненно.
— Тогда раздели со мной эту ночь.
Томный ласковый шёпот заставил Ярослава вздрогнуть и взглянуть на Отца широко распахнутыми глазами. Как тогда, в первую ночь. Это был взгляд страха и желания, разрывающих его на части.
— Отец, я… — губы пересохли, язык его не слушался. Насколько обижен он был, входя в кабинет, настолько же теперь был покорён и смущён.
— Ты откажешь мне? — Давид приблизился так, что Ярослав инстинктивно прикрыл глаза. Он уже чувствовал дыхание Отца на своём лице и дрожал от нетерпения.
— Разве я посмею?
Это был ответ на все вопросы, и Давид, довольный этим, наградил Ярослава таким долгожданным поцелуем. Сначала осторожно едва-едва коснулся губами, остановился, словно ожидая сопротивления, и только потом жадно впился в податливо открытый рот. Яр замер, боясь пошевелиться и этим оборвать поцелуй. В нём всё горело, сердце бешено колотилось, в голове шумело — так сильно его шокировал порыв Отца. Так давно они не были близки! Но теперь воспоминания накатывали жаркими волнами, и от них становилось и сладко, и дурно.
Давид отступил, чтобы издалека лучше оценить состояние Ярослава, то, как он отреагирует на эту близость. И сын его не разочаровал. Ставка Давида сыграла: Яр в силу своей молодости и ещё не утолённого желания оказался податливым, готовым почти сразу же отдаться в его плен. Но Давид не спешил. Он чуть поглаживал гладковыбритую щёку сына, изредка задевая губы, дразнясь.
— Мне сейчас так тяжело… — он тянул слова, вкладывая усталую медлительность и в голос, и в движения. — Только ты можешь мне помочь.
Глаза Ярослава вспыхнули. Каким бы своенравным он ни был, но всегда был готов прийти на помощь к Отцу. Особенно когда он просит, да ещё и так.
— Что я могу сделать для Вас?
Весь его гнев, гордость и ревность исчезли, будто их никогда и не было. Они ничего не значили перед лицом Отца — самого дорогого для него существа. О Тимофее он и не вспоминал. А если бы вспомнил, то лишь подумал бы, что Отец прав, и Тим — полное ничтожество по сравнению с Отцом. Никто в этом мире не сможет сравниться с Давидом.