— У тебя что-то болит?
Девушка снова его проигнорировала, и Давиду пришлось искать ответ самому. Что ж, четыре крошечные точечки от укуса на руке он сам зализал — не хотел, чтобы девушка даже заметила их, чтобы уж точно ничего не вспомнила. Хорошо, что Яр не видел, как нежно и одновременно жадно его Отец проходился губами и языком по тонкому девичьему запястью. Едва держался, чтобы не укусить её самому, потому что запах крови, пульсирующей так близко, был слишком соблазнительным. Что ж, от действия его слюны ранки буквально исчезли, остались крошечные белые точечки, едва различимые, если только присматриваться. И всё равно Давид не мог оторвать руки от её запястья, бесконечно поглаживал, несознательно выражая так свою тревогу, ну и просто проверял насколько холодная у неё кожа.
Глубокие укусы на шее остались незалеченными: запёкшуюся кровь он, конечно же, смыл, обработал ранки, и отёк немного сошёл, но отметины остались, и она увидела бы их сразу же. Но болели ли они?
— Ты помнишь, что с тобой произошло? — Давид прощупывал почву: подобная лихорадка стирает воспоминания не только об укусе, но и всей прошлой жизни, но спросить стоило. И девушка снова его проигнорировала, даже не взглянула на него, и только по лёгкому всхлипу Давид понял, что она плачет.
— Ну что ты, не плачь, всё будет хорошо. Сейчас главное, чтобы ты хорошо себя чувствовала. Так ты можешь мне сказать, болит ли у тебя что-то? Может, ты чего-то хочешь?
И снова игнорирование. Она бы с удовольствием свернулась клубочком, но приподнятая больничная кровать не давала ей этого сделать.
— Я могу только дать тебе воды, если хочешь?
Она не хотела, и он не настаивал. Пока она была в зависимом положении, считала, что он её врач, а значит — не будет сопротивляться, что бы он ни дал ей сейчас. И он уже планировал снова её усыпить, но всё-таки решил дать ей немного побыть в сознании без лекарств. Но лишь немного, потому что ей опасно было оставаться в таком состоянии надолго, всякое могло произойти.
Он ушёл, и она чуть покосилась на дверь — не откроется ли она снова, не вернётся ли он так быстро? Белый халат и вид больничной палаты её не успокоили, скорее наоборот. К тому же, она ничего не помнила, и это вызывало тревогу, а ещё большую тревогу вызывал этот мужчина. Ей казалось, что именно он с ней что-то сделал, что-то плохое, что-то, из-за чего она здесь и оказалась.
Она ничего не помнила и именно поэтому расплакалась. До этого, время от времени выныривая из лихорадки, она оставалась в плену физических ощущений: жара в голове и холода, сковывающего руки и ноги, странной тупой боли, невозможности глубоко вдохнуть и животного страха, желания выжить, несмотря ни на что. Но вот сознание прояснилось, ей показалось, что она проснулась, вынырнула из кошмара, и её болезнь отступила, зато появился страх. Страх неизвестности. Где она и как сюда попала? Что произошло, что она попала в больницу? Чем-то отравилась? Или это какой-то вирус? Её ещё никогда так не лихорадило! Что-что, а лихорадку она осознавала прекрасно. Что-то с ней случилось, что она попала сюда, в эту комнату.
Палатой это можно было назвать, только обманувшись первым впечатлением. Медицинская кровать, тумбочка, стойка для капельницы, даже мониторы аппаратов — пока всё подходило. Белый кафель на стенах, серый — на полу, дверь металлопластиковая. Всё стерильно чистое, не подкопаешься. Но было что-то не то. За эти дни (а ведь прошли дни?) она не раз выныривала в сознание, правда, меньше, чем на минуту, но ничего не менялось: ни свет, ни звуки, ни запахи. В комнате не было окна, кроме этого мужчины — никто даже мимо не проходил, она не слышала других голосов.
А этот мужчина… Пугал её. Когда он прикасался, ей хотелось спрятаться, и это было необъяснимо, потому что внешне с ним всё было в порядке. Он выглядел… Она с трудом подбирала подходящее слово, всё-таки думать быстро пока не получалось, но нашла. Он был респектабельным. Не молодой, около сорока лет, статный, ухоженный, и весь его вид говорил о том, что он обеспеченный и уважаемый человек. И именно это её и пугало. Почему он здесь? Нет, она могла бы предположить, что он — её лечащий врач, но почему тогда он сидел здесь и следил за ней?