— Уже три часа дня, но для нас, конечно, утро, — усмехнулся Давид, будто прочитавший её мысли на задумчивом лице. — Так ты выспалась?
— Да. Всё-таки эта ночь была утомительной, я и не заметила, как уснула.
Чёрный шёлк впервые показался ей холодным, и Дана поспешила стыдливо укутаться, заметив, что спала голой. И тут же покраснела. Сам Давид сидел рядом, одетый по-домашнему, и на его фоне она ещё больше устыдилась своей наготы. Зачем он это делает? Зачем постоянно её смущает? Она ведь не маленький ребёнок и не дикий зверь, чтобы ходить без одежды. Это открытие её изумило: у неё ведь нет никакой одежды, вообще никаких вещей, только шёлковые ночные рубашки. Почему так получилось?
— Что такое? О чём задумалась?
Что ж, если он спрашивает — проще ответить искренне, как бы страшно это ни было. Да и Давид перестал работать и отложил ноутбук, приготовившись слушать, поэтому Дана села повыше на подушках, плотнее укуталась в простыню и тихонько начала:
— О том, что у меня нет никакой одежды. У меня ведь были какие-то вещи, когда я… Ну, до того как…
И всё-таки Дана не смогла нормально задать вопрос и из-за этого вдруг разозлилась. Ну почему она такая трусиха? Разве в её вопросах есть что-то неправильное, что может разозлить Отца? Но почему он тогда ничего ей не рассказывал? Почему она вообще задалась этим вопросом только сейчас, ведь прошло уже три недели после превращения?
Давид только усмехнулся тому, как растерялась Дана. Какой удивительный контраст с той роскошной женщиной, что вышла вчера с ним под руку! Теперь же на бледном лице Даны горел стыдливый румянец, а её тонкие пальцы нервно комкали шёлк. Растерянная и немного испуганная, будто её застали в постели в неловкой ситуации, из которой она не знает выхода.
— Малыш, конечно же, у тебя были вещи, но разве я мог позволить тебе начать новую жизнь в старых вещах? Так что я купил для тебя всё новое.
— А почему я не купила это сама? Пока ещё была… — она хотела сказать «живой», но вовремя опомнилась и уточнила: — Человеком.
Давид засмеялся серебристым лёгким смехом, от которого Дана заулыбалась. Когда он так смеялся и смотрел на неё искрящимися глазами, у неё мурашки бежали по коже, и приятное тепло растекалось по телу. А когда Давид вдруг протянул руку и заправил прядь волос ей за ушко — Дана и сама засмеялась. До чего же хорошо рядом с ним!
— Как я мог тебе позволить самой что-то себе покупать? Ты же моя любимая девочка! И я просто обязан полностью о тебе заботиться! Так что я купил тебе всё, что надо было на первое время. Но если тебе что-то надо или хочется — ты скажи, я куплю.
— Если честно, я не знаю, чего хочу. Просто подумала, что у меня совсем нет вещей. Мне даже не в чем выйти из спальни.
Давид вдруг насторожился, но поспешил спросить шутливым тоном:
— А зачем тебе выходить? Тебе здесь так плохо?
— Нет, просто… Просто я вчера поняла, что не видела дом, а выходить в рубашке как-то неприлично, там ведь братья…
— Конечно же, ты видела дом, просто не помнишь его, но ты можешь заходить, куда захочешь, и смотреть всё, что захочешь.
— Но братья… Я им не помешаю?
Конечно же, это была меньшая из проблем, а вот то, что ей не хотелось выходить из комнаты в ночной рубашке, — это было правдой. Даже вчера, опьянённая вниманием Отца, она безумно смущалась своего слишком откровенного внешнего вида. А тут в одной рубашке… Как-то это слишком интимно. Пусть платье и было более открытым, но оно хотя бы было платьем!
— Ты никогда им не помешаешь, но в двери лучше стучать, — засмеялся Давид, поворачиваясь к Дане. — А вообще их спальни на четвёртом и третьем этажах. Второй — мой, а первый — общий, так что ходи везде смело.
Он наклонился и быстро поцеловал Дану в щёку, но не отстранился, а продолжил шептать на ушко:
— Ты не голодная, моя маленькая?
Дана дрожала от страха и возбуждения. Сердце забилось часто и болезненно — настолько невыносимо было находиться так близко к Давиду! Вот бы обнять его, обвить руками, прижаться, уткнуться носом в шею и так замереть. Но было слишком страшно! Но всё это делал сам Давид — сильным движением он подтянул Дану к себе, подмял под себя и завис над её шейкой, будто снова собирался укусить. Теперь бы Дана не испугалась его зубов — было что-то страстное и запретное в этом укусе.
— Нет. Я не голодная, — мурлыкала девушка, прикрыв глаза.
Как же хорошо было рядом с ним! Вот только шёлк простыни соскользнул, обнажая грудь, и Дана снова зажалась, засмущавшись.
— Я вижу, ты уже хорошо себя чувствуешь! Только продолжаешь меня стесняться. Почему?
Давид будто играл с ней: прекрасно понимая, насколько сильно она смущается, он подхватил её на руки, усаживая на себя. Шёлк окончательно уполз к ней в ноги, но Дана не успела даже ахнуть — первым делом она попыталась прикрыться руками, но сразу же одёрнула себя, понимая, что Давид снова будет злиться.