В библиотеке Дана захватила пару старых романов и поэтому бежала в спальню почти вприпрыжку: хотелось завалиться на высоких подушках и читать, пока на улице не стемнеет. А там можно будет и в сад выйти…
Но все её мечты разбились о строгое выражение лица Давида, сидевшего в кресле у пустого камина.
— Я смотрю, тебе понравился дом?
Давид чуть щурил зелёные искристые глаза, и Дана не могла понять, флиртует он или злится? На всякий случай, как и всегда, Дана решила говорить правду.
— Дом красивый, но в спальне лучше.
Она с облегчением сбросила узкие туфли и босиком прошла к кровати, по пути оставив книги на столике.
— Почему? — спросил Давид, прекрасно понимая причину и сразу же отвечая на свой вопрос: — Пора бы тебе выбираться из уютной колыбели. Ты ведь уже большая девочка.
— Не такая большая, как мои братья, — засмеялась Дана, скрывшаяся на шёлковой постели за пологом.
— Николас что-то тебе говорил?
— Ничего такого. Вы же слышали, он говорил, что в подлунном мире полно опасностей. Это так, Отец?
Дана игриво выглянула из-за ткани полога, но настроение её быстро угасало — Давид стоял у камина и наливал ей кровь в чашу.
— И так, и не так. Ты должна быть сильной, это правда, тебе будет грозить опасность — это тоже правда. Но у тебя есть я и твои братья. И огромный сильный клан, так что тебе нечего бояться. Держи.
Он подошёл к кровати быстро и бесшумно, Дана даже не успела понять, что он хочет, но, когда поняла, вдруг отшатнулась и нахмурилась.
— Я ещё не голодна.
Давид возвышался над высокой кроватью, как судья — величественный и неотвратимый, — и протягивал Дане чашу.
— Пей. Тебе нужны силы.
Пока он ещё не приказывал, но уже и не просил, и Дана поняла это. Вся детская игривость слетела с неё, и девушка села на краю кровати.
— Но я не голодная, — всё же попыталась отказаться Дана, хоть и взяла чашу.
Кровь была холодной, но запах от неё был сильным, бьющим в нос. И Дане впервые стало тошно. Лучше бы это было вино, то вино, что вчера налил ей Давид, пьянящее и сладкое, потому что Дана впервые рассмотрела, что кровь неоднородная, и стало невозможным даже представить, что это можно пить.
— Что такое? — спросил Давид с беспокойством.
— Я не могу. Мне плохо.
Дана подняла на Давида взгляд, полный жалобы. Её действительно тошнило от одного запаха и вида крови, и вдруг нахлынувшие воспоминания о том, как жадно она пила это раньше, заставили её скривиться.
— Пей.
А вот теперь это был уже приказ. Руки Даны дрожали так, что кровь колыхалась в чаше. Она нагревается. Когда она станет тёплой — Дану точно вырвет. Стараясь не дышать, зажмурившись, она сделала несмелый глоток. Но кровь тут же вернулась назад — пришлось глотать снова. Открывать глаза и смотреть на Отца было страшно — Дана чувствовала на себе его недовольный испытывающий взгляд. Нужно пересилить себя и пить дальше!
— Если вампиры вдруг отказываются пить кровь — их приходится убивать. И я не позволю тебе стать такой же! Так что пей.
Давид почти рычал от злости. Что-то шло не так! Дана стала бодрой и весёлой, но перестала быть вампиршей — человеческое захватило её настолько, что тело отвергало кровь.
— И ты больше не получишь человеческой еды, пока я не буду уверен, что тебе это не навредит.
Горькие слёзы обиды и унижения потекли по щекам, но пока Дане удавалось скрывать это за широкой чашей. Пила она медленно, каждый глоток сопровождался мучительной борьбой с рвотными позывами. Что с ней происходит? Ведь раньше она готова была убить за каплю крови, а теперь будто очнулась! Отвращение, стыд и страх захватили её.
— Извините меня, — жалобно и очень тихо произнесла Дана, протягивая пустую чашу Давиду, но не смея поднять головы.
Щёки жёг румянец стыда, но не из-за этого она избегала смотреть на Давида — она боялась. Впервые она по-настоящему испугалась того, кто стоял рядом с ней. Того, от кого невозможно скрыться.
— В этом нет твоей прямой вины, но ты меня разочаровала, — холодно сообщил Давид.
Он отошёл отнести чашу, и Дана воспользоваться моментом, чтобы ускользнуть за полог в нелепой попытке спрятаться. Она зажалась в комочек, спрятала лицо в подушку и чувствовала, что кровь в её желудке надолго не задержится. Хоть бы Отец ушёл, оставил её одну! Потому что, если он увидит, если заметит, просто её убьёт!