Все эти мысли роились в голове и не давали сосредоточиться. Как же с ней сложно! Такая маленькая милая девочка, одновременно сильная и страстная, капризная и непокорная, но и ласковая и любящая! Как в ней уживается две сущности? Только ли дело в том, что её превращение ещё не закончилось? Либо же она была такой и в своей человеческой жизни? Теперь уже невозможно было это узнать, да и неважно это было! Давид хотел, чтобы его любила и милая девочка, и страстная королева — любила так же сильно, как и он её.
Кровь он выбирал с особой тщательностью, чтобы наполнить Дану ещё большей силой. И всё же кровь была почти ледяной, и не было времени её греть. А ведь кровь живого человека такая тёплая, что Дана может отказаться её пить! Как же много с ней сложностей!
А пока Дана даже не думала о том, как много с ней сложностей. Всё, что она хотела, — это присутствие Давида. Боль оказалась невыносимой, и девушка отчаянно берегла силы, терпела молча, только лежала, закрыв глаза, едва дыша. Слёзы текли по щекам, и Дана не всхлипывала, не стонала, не звала Давида, просто терпела. Она должна быть сильной! Она должна беречь силы. Потому что неизвестно, когда придёт Давид. И придёт ли вообще.
Оглушённая болью, Дана не сразу поняла, что дверь открылась и вошёл Давид. Она скорее почувствовала это, встрепенулась, всхлипнула и слабым голосом позвала:
— Отец?
— Как ты? — спросил он, заглядывая за полог.
Дана посмотрела на него из-под полуприкрытых век, но почти ничего не увидела за пеленой слёз.
— Началось, — выдохнула она и облизнула запёкшиеся губы. — Зубы болят.
— Сильно?
Она не ответила ничего, только что-то промычала, потому что снова плакаться ей не хотелось. Дана была уверена, что если она будет жаловаться, то Отец обязательно разозлится.
— Я принёс кровь. Ты должна выпить всё.
На этот раз Дана даже не думала спорить, но и встать не могла. Только почувствовала, как матрас рядом с ней прогнулся под весом Давида, и от этого взволнованно забилось сердце. Он поднял Дану легко, как ребёнка, уложил её голову на руку и стал поить.
— Осторожно, кровь холодная.
Её снова затошнило, но тошнота по сравнению с болью не значила ничего, и Дана продолжила пить, пока Давид сам не отнял чашу.
— А теперь отдыхай.
Давид отстранился так же быстро, как и сел, и Дана даже не успела схватиться за него.
— Отец! — пискнула она совсем жалобно, и Давида будто кольнуло иглой.
— Отдыхай, — сказал он сухо и пошёл к двери слишком быстро.
— Не уходите! Пожалуйста!
Крик получился болезненным и отчаянным. Дана вложила в его все силы, но хлопнувшая дверь стала для неё жестоким ответом. Отец снова её бросил. Ужасно хотелось плакать, но сил не было. В голове было две мысли: когда закончится боль и почему Давид так с ней жесток? Дана уже ничего не понимала, да и не хотела понимать. Пусть Давид придёт и поможет ей. Она точно знала, что его кровь снимет любую боль, а ещё он может легко усыпить её магией, так почему же он не хочет облегчить её мучения? Зачем это всё? Может, она как-то не так его просит? Надо быть более ласковой и покладистой? Более жалобной? Молить его о прощении? Ах, если бы он хотя бы дал ей шанс.
Но пока он не готов был дать ей этот шанс. Дана должна была пережить это сама! И она это понимала. Давид ещё помнил, какие истерики она ему закатывала, когда была голодна, а он специально не сразу приносил кровь! Так что знал, на что она способна, и даже боль не остановила её. Так что пока всё идёт так, как нужно — Дана учится смирению. Ещё немного — и она будет молить его, буквально валяться в ногах. Так и должно быть.
Со временем головная боль пройдёт, останется только острая, невыносимая боль в зубах. Вот тогда-то Давид и придёт к ней снова, чтобы дать ещё один урок. И ему самому требовалось набраться сил и стойкости, чтобы всё прошло так, как надо.
Давиду и самому было невыносимо тяжело. Во-первых, связь между ними была слишком сильной, и её физические страдания отдавались ему. А во-вторых, Давиду было безумно её жаль! Все его сыновья были крепкими и выносливыми, но дочь была такой хрупкой, такой нежной, что даже лихорадку переживала с трудом. А уж боль совершенно не могла терпеть! И теперь жалость к ней разрывала его сердце.
— Отец?
Давид вдруг очнулся. Он и сам не заметил, что забрёл в один из кабинетов. Эта комната была почти точной копией его кабинета, только меньше, а так всё то же: кожаный диван, два кресла, столик, большой крепкий стол и высокое кресло возле него, высокие шкафы. Всё в красном дереве, всё будто из позапрошлого века. В камине горел огонь, потому что в последние дни в этом кабинете обжился Николас. И именно он окликнул Давида, совершенно случайно вошедшего в комнату.