— Я дам тебе самый жирный кусок, — сказала она, подмигнув сыну. Он улыбнулся в ответ, затем перевернулся на другой бок, его голова раскалывалась от очередного приступа мигрени. Его мать пересекла маленькую комнату и коснулась тыльной стороной ладони его лба. Она прищелкнула языком. Она сказала ему, что добавит немного специй, чтобы вылечить эту подлую лихорадку.
Его отец вошел в дом, и, как только дверь открылась, в нос мальчику ударил резкий запах танина и дыма. Он шагнул к сыну босиком, хотя мальчик не мог его видеть из-за внезапного света. Знакомое ощущение грубых пальцев, перебирающих его волосы, предшествовало смешку.
— Смотри-ка, кто наслаждается ленивым утром в день рождения, — сказал его отец своим сухим, но любящим голосом. Рену не нравилась идея пахнуть, как его отец, после рабочего дня, но это устраивало мужчину.
— Я встану, как только тарелка окажется на столе, — сказал Рен, вызвав еще один смешок.
— Это мой мальчик, — ответил отец, прежде чем уйти.
Тарелки со стуком опустились на стол, и Рен попытался опереться на локоть, но едва его голова оторвалась от подушки, как она начала кружиться. Он почувствовал, что теряет сознание, позвал мать и рухнул обратно. Последнее, что он услышал, когда потерял сознание, был крик матери, приказывавшей мужа позвать настоятеля.
Остаток дня Рен провел в полубессознательном состоянии.
Уже стемнело, когда настоятель, наконец-то, пришел. Он нараспев произнес какую-то сутру, ударяя по металлической чаше, но Рен не разобрал ни одного слова. Благовония какое-то время не давали ему уснуть, и он услышал, как мужчина сказал его родителям, что у него как будто кровь кипит в жилах. Им нужно было поддерживать чистоту крови, пока организм боролся с лихорадкой. Он пообещал вернуться завтра и предложить нечто большее, чем благовония и обычный чай. Рен даже не заметил, как выпил его.
Крик матери вырвал его из лихорадочного сна. Была ночь, но свечи и лампы были погашены. Дом сотрясался, завывал ветер, а где-то поблизости всхлипывала его мать. Нет, не ветер, понял Рен. Выли животные. Он слышал, как они крадутся вдоль стен, как их клыки царапают дом снаружи, и как они обмениваются тихими стонами и шепотом. Он все еще спал?
Он угадал свою мать по силуэту, крадущемуся через кухню, прикрывая рот рукой, чтобы ее паника не зазвала тех внутрь, потому что именно этого там и ждали. Почему рой остался снаружи, оставалось загадкой. Дом не был крепостью. Замок с их стороны двери не требовал особых усилий, и эти существа казались достаточно разумными, чтобы общаться своим ужасным способом. Выдвинув ящик с ножами, мать принялась рыться в нем. Она помолилась Каннон, когда раздался металлический звон, сопровождавший падение ящика. Внезапно воцарилась тишина.
Рен больше не мог ни дышать, ни думать, ни двигаться. В темноте он увидел, что мать смотрит на него через всю комнату, испытывая крайнюю панику. Она направила нож на дверь, и, словно отвечая на ее вызов, та разлетелась на множество деревянных щепок.
Рен закричал, когда ночной ветер ворвался в их дом, и в проеме разбитой двери появилось существо из ночного кошмара. Сначала оно схватилось за край дверной рамы пальцами, похожими на человеческие, хотя его ладони были широкими и покрыты сердитыми пульсирующими венами. Тяжелая нога, обутая в сандалию-гэта, поднятую на одном зубце, с глухим стуком вошла в дом, и зверь неторопливо проволок по пыльному полу другую ногу. Он согнулся, чтобы внутрь вошло его массивное тело.
Оказавшись в комнате, он расправил белые крылья на спине. Его лицо тоже было белым, таким невероятно белым, что отсутствие цвета подчеркивалось кроваво-красными бровями и усами в форме пламени. Кончик его невероятно длинного носа находился на расстоянии вытянутой руки от остальной части лица. Рен и раньше видел маски тэнгу, но эта не казалось такой уж детской. Вместо хмурого выражения лица на этой была злобная ухмылка, напомнившая мальчику о некоторых статуях Мио-о, стоящих по бокам Будды или чего-то еще в храмах. Но самой пугающей частью этого существа были его глаза. Казалось, они горели и жаждали насилия.
Тэнгу оглядел комнату. Он усмехнулся при виде матери Рена и проигнорировал ее, затем нахмурился, заметив, что мальчик смотрит на него с пропитанного мочой футона.