От присутствия быка-паука у него внезапно похолодел позвоночник, но чудовище промчалось мимо него на своих семи ногах — куртизанка, поворачивая свой клинок, воткнутый в шею существа, заставила его броситься на монаха, и бык-паук, охваченный безумной, болезненной яростью, подчинился. Краб присел и прыгнул, изогнулся в воздухе и полоснул кухонным ножом по рту и горлу своего подчиненного. Бык-паук умер без единого звука и повалился на бок как раз в тот момент, когда краб грациозно приземлился.
— Рен! — В панике позвала Фуюко. Монах, шатаясь, бросился к ней, в то время как она безуспешно пыталась сбросить тушу быка-паука со своих ног. Монах поднял свой посох и, опустив голову, прицелился в искаженное гримасой лицо куртизанки.
— Эй! — крикнул Рен, замораживая посох в воздухе.
Монах повернул свою уродливую голову в шляпе к охотнику, и вокруг его рта начала собираться пена. Он увидел молодого охотника, который прижимал большой палец к слизи, где из-под земли едва виднелась гладкая бусинка. Рен сделал шаг назад, затем другой. Все ёкаи замерли, в ожидании наблюдая за происходящим.
— Маки, я зову тебя! — Рен закричал, подняв свободную руку.
И его рука повисла в воздухе на долгие секунды, в течение которых ничего не происходило. Песок, по-видимому, не был подходящим каналом для вызова хранителя.
— Черт, — сказал Рен, проглотив комок слюны.
— Просто убью их, — лениво произнес краб-монах, снова поднимая свой посох чуть выше. В его голосе звучало разочарование, хотя и не такое сильное, как у Рена.
Охотник прыгнул вперед, но, когда посох метнулся вниз и Фуюко, закрыв глаза, начала кричать, он понял, что опоздает. Ее крик был пронзительным и громким. Настолько громким, что заглушил лай пушки.
Голова краба внезапно взорвалась. Он все еще стоял, застыв в своей атаке, кончик посоха был всего в ладони от глаза Фуюко. Затем куртизанку осыпала белая и оранжевая плоть, и существо, наконец, пошатнулось, его колени подогнулись одно за другим. Пустота на том месте, где только что была его голова, отчетливо виднелась в свете, падавшем из отверстия в стене, которое теперь было достаточно большим, чтобы в него мог пролезть человек.
На этот раз, подумал Рен, меня спас небольшой рост, потому что пушечное ядро задело его по голове после того, как пробило краба-монаха насквозь.
Он вспомнил о необходимости дышать как раз вовремя, чтобы стать свидетелем паники, охватившей ряды ёкаев, и, когда первый из них, взвизгнув, нырнул в слизь, все остальные бросились врассыпную. Одни бежали по песку, другие исчезали в коридоре, стараясь пробежать как можно дальше от копья Суги.
— Рен, ты не возражаешь? — сквозь зубы спросила Фуюко.
Охотник вложил меч в ножны, бросился к куртизанке и присел на корточки рядом с тушей краба, чтобы освободить ноги своей спутницы от тела быка-паука. Он напрягся, она оттолкнулась руками, и ее левая нога выскользнула из-под массивного ёкая.
— Еще раз, — сказал Рен, когда ему пришлось отпустить существо. — Ох, нет!
Ее правая нога показалась из-под быка-паука, и, как раз в тот момент, когда Фуюко с облегчением выдохнула, из проделанного пушкой отверстия появилась тень человека, облаченного в золотые и черные доспехи, в шлеме, украшенном длинными прямыми лучами, расходящимися подобно солнцу, и с искусно сделанной катаной в руке. Он перешагнул через цельный кусок стены и принял царственную боевую стойку, оглядывая комнату. Сначала его взгляд упал на Рена, который с выражением сожаления на лице стоял посреди почти пустой комнаты. Самурай вложил меч в ножны и пересек пространство, отделявшее его от охотника. Вслед за самураем начали прибывать новые воины, и даже их профессионализм не помешал им пробормотать что-то при виде тел ёкаев.
Затем золотой самурай заметил Фуюко и протянул ей руку. При виде него она, казалось, преисполнилась благоговейного трепета, и неудивительно, подумал Рен, ведь он был великолепен. Он был не молод и не стар, но имел вид ветерана, хотя на его лице не было ни шрамов, ни следов жестокости человека, повидавшего слишком много крови. Большинство самураев носили маски, чтобы вселять страх в сердца своих врагов, но не этот. Возможно, это было как-то связано с его поразительной красотой, качеством, о котором он, казалось, знал, и которое он продемонстрировал со смехотворно очаровательной улыбкой, когда куртизанка поднялась на ноги. Она моргнула и вспомнила, что нужно убрать свою руку из его.