Если бы когда-то ему сказали, что он самостоятельно пойдет в чужой клан и сдастся без боя — Кадзу бы лично оторвал бы поганый язык такому сказочнику.
— Может, сразу принесем его голову Наоки?
Ещё совсем молодой ниндзя, на вид лет шестнадцати, куражился перед собратьями после «поимки» чужака на своих землях.
— Ну что, перерезать тебе глотку? — обратился он к Кадзу, нахально усмехаясь и подставляя острие ножа к горлу синоби.
— Смотри не порежься, — выплюнул Кадзу, уколов взглядом юнца.
— Горо, не трогай его, — окликнул, словно щенка, один из старших. — Пусть дзёнин сам решит, что с ним делать. Нужно будет ещё узнать, кто такой и что именно вынюхивал.
— Вот и узнаем! — не унимался парень.
— Отойди говорю.
Устав слушать ругань, Кадзу облокотился спиной на ствол дерева, так удачно растущего рядом, и закрыл глаза.
Погрузившись ненадолго в полудрему, он увидел деревню в которой вырос. Несмотря на прошедшие годы, Аогавара до сих пор ему снилась. Кровь, крики, звон лезвий, ржание и топот коней; родители, лица которых он уже не мог вспомнить, как бы не старался; дым погребального огня, закрывающий дневной свет.
Вся его жизнь проходила в этой тьме, а смерть сопровождала. Родные — смерть, бои на выживание на белой арене — смерть, месть — смерть, клан и заказы — ещё больше смертей.
Но в этот раз в его сне всё было по-другому — Кадзу видел кружащуюся вокруг своей оси девушку в белом кимоно. Точно такое Кадзу купил для Харуми «на вырост» (ведь не знал, как та изменилась за полгода его отсутствия в клане). Он хотел сделать подарок весной, а теперь жалеет… Все, что он успел — это отдать шелковый пояс от кимоно? Не удивительно, что разум мужчины хочет исправить эту ошибку хотя бы во сне.
Лучи солнца словно проходили сквозь девушку, не оставляя даже тонкой тени на земле. Он не видел ее лица, но был уверен в том, кто это. Он слышал её смех и мелодичный голос, зовущий его по имени. Ему ужасно захотелось увидеть ее лицо. И в тот момент, когда Кадзу смог бы это сделать, его окатили холодной водой.
— Вставай! Дзёнин велел тебя к нему привести.
***
Возможно, Харуми и сама была сейчас, как ее подруга? Ждала Кадзу, безоговорочно выполняя свое обещание о каждодневных тренировках. И волновалась, бегая каждое утро на самый конец деревни к одинокому, но такому родному дому, чтобы проверить вернулся ли Кадзу.
— Мама, когда ты поняла, что полюбила отца?
Она сидела в комнате родителей, где Мэй перебирала бинты и проверяла не испортилась ли мазь для израненных ладоней мужа. Вопрос хоть и удивил Мэй, но она не раздумывая ответила:
— Когда не захотела с ним расставаться.
Харуми кивнула, пытаясь понять свои чувства. И у нее тут же возник ещё один вопрос:
— А как поняла, что это взаимно?
Мэй оставила свое занятие, вспомнив разговор с Такао во дворце, после битвы с рейки и ее ранения:
«Ты дорога мне. Я постоянно возвращаюсь к мыслям о тебе. Магия — ты кицунэ… горы — ты на нашем обрыве… цветы — дочь Ириса… Просто наваждение какое-то.»
Такао был так искренен и уязвим в ту ночь. Сейчас Мэй даже не позволяет и представить себе, что та ночь могла стать их последней.
— Он сам признался.
— Сам? — Харуми стала громче, чем привлекла, стоящего всё это время в дверном проеме, отца к разговору. Такао зашёл в комнату и поймал нежный взгляд жены.
— Да. Я понял, что постоянно думаю о твоей маме. Все напоминало мне о ней. И это наваждение не спало до сих пор.
Харуми оставила родителей наедине. Услышанное грело сердце и, в то же время, заставляло его биться сильней. Что ей делать с пробудившимся сердцем? Ждать, что со временем оно успокоится или надеяться, что его успокоит Кадзу?
«Глупости все это… Напридумывала себе что-то. Заразилась от влюбленной Юко, не иначе! Наваждение какое-то...» — с этими мыслями она погрузилась в сон, в котором буйствовала весна и двое шли рядом - она и он. Харуми спала, даже не зная, что причина ее пробудившегося сердца уже подходит к деревне.
***
Глубокая ночь. Трое в комнате — Такао, Мэй и вернувшийся с задания Кадзу.
— И все же! Как мы можем им доверять?
Мэй старалась говорить тихо, несмотря на бесшумный купол над ними, воссозданный Такао, чтобы не разбудить Харуми, но всё же возмущение и недовольство она не скрывала. Не могла и не хотела.
— Акасава примут её, рассчитывая, что в будущем она возглавит клан.
Голос Такао был намного спокойнее, все уже давно продумал и готов был пойти на жертву.