— Обещаю.
И он сдержал обещание. Днями и ночами не отходил от девушки, поил её настойками, помогал в краткие минуты пробуждения, успокаивал, когда Харуми билась в бреду. Он был с ней, забывая про свою усталость, голод и сон.
***
Мэй ощущала себя песчинкой, которая не может совершенно ничего. Ее дочь в чужом клане, ей плохо, а Мэй бессильна…
— Очень много энергии поглотила, — выдохнул Такао, промывая свежие раны на ладонях. — Ей нужно отдохнуть, набраться физических сил, чтобы стать надежным сосудом.
— А если эта сила ее разорвет? — у Мэй тряслись не только руки, дрожал ее голос.
— Думаю, так бы и случилось, не будь у нее два хвоста.
— У Харуми…
Она не успевает договорить, переворачивает поднос с бинтами и мазью для мужа на пол. Быстро пытается все убрать и ранится об осколок разбившейся склянки. Слезы. Не из-за пореза, то другая боль, душевная…
Такао не может смотреть на это и ловит ее окровавленные руки своими, целует. Смахивает слезы с лица любимой. Обнимает.
— С ней все будет в порядке, Мэй. Слышишь? — он заглядывает в глаза жены, пытаясь успокоить. — Часть энергии я забрал…
— Я знаю этот взгляд, Такао. Ты хотел сказать «но». Ты что-то задумал и не знаешь, как об этом сказать?
— Увидев ее такой… Я понял, что испытывают родители, когда боятся потерять свое дитя. Охота на Харуми зашла слишком далеко… Страдают дети.
— Такао…
Мэй отстранилась.
— Я знаю, как остановить это безумие. Но для этого мы будем должны признать Харуми мертвой.
— Что?!
— Скажем, что случился несчастный случай, пожар, в результате которого Харуми…
— Такао, ты с ума сошел? Мы еще не знаем, выживет ли она на самом деле, а ты решил ее похоронить?
— Так Савада остановит эту охоту на невинных детей. Нужно будет лишь, чтобы он поверил в этот слух.
Мэй отвернулась, пытаясь справиться с волнением, которое охватило ее. В голове крутились воспоминания об охоте на лис из-за которой она потеряла родную мать, о том, как история начала повторяться, и уже им с Такао пришлось разделиться с их единственной дочерью. Теперь он предлагает подобный план...
Страх, беспокойство и отчаяние смешивались в запутанную сеть.
— Мэй, я знаю, что это безумие, но если это поможет остановить Саваду и защитить других, то, может быть, это единственный путь.
Такао опустил глаза, осознавая почему его предложение вызывает столько эмоций у Мэй. Он понимал, что его идея крайне рискованна и даже морально спорна. Однако, он тоже был в отчаянии и искал выход. Мэй вздохнула и снова взглянула на мужа. В ее глазах отражалась борьба между любовью к дочери и моральными принципами.
— Думаю, Кадзу не оценит нашу идею.
Мэй не говорила Такао о чувствах дочери к их лучшему другу, о том поцелуе, который Харуми подарила Кадзу; о том, что сам ниндзя был неравнодушен к своей ученице. В последнем Мэй была уверена, иначе бы он не отказался сопровождать Харуми в последний момент, не отводил бы взгляд каждый раз, когда встречается с Мэй и Такао.
— Никто не оценит, потому что все будут думать, что это правда.
— Это жестоко…
***
Yi Nantiro - Immovable As The Mountain
Весь клан Акасава собрался во дворе, огибая площадку для тренировок. В самом центре стоял Наоки, держа в руках кинжал.
Харуми ощущала напряжение, когда вышла к клану. Ее сердце забилось быстрее от взгляда собравшихся. Она стояла посреди толпы волнующихся жителей клана, которые готовились провести церемонию, о которой Харуми и не догадывалась.
Воздух уже наполнился вечерней прохладой и тихим шелестом покрытого снегом бамбука, но звучал также и шепот восхищения. Ниндзя с уважением расступались перед кицунэ.
Она посмотрела на Юки, как бы спрашивая «что происходит», но тот лишь кивнул ей и улыбнулся.
Все стихли, когда Наоки начал говорить:
— Синоби Акасава! Мы собрались здесь, чтобы поблагодарить Харуми и поприветствовать её в нашем клане! Она не только спасла наш дом! Она пожертвовала собой, чтобы спасти одного из нас!
Толпа оживленно заговорила, одновременно выражая свою благодарность и радость за Харуми, которая, наконец, поправилась. Дзенин поднял руку с кинжалом, призывая к тишине.
— Я, Наоки Акасава, в присутствии всех этих людей, клянусь защищать тебя, Харуми. Моя рука всегда будет протянута, чтобы поддержать тебя и помочь. Отныне моя кровь — твоя кровь, — в подтверждении своих слов он сделал разрез на своей ладони, окропив лезвие кинжала кровью.