Его пронзительный отчаянный крик отразился от гор, нарушая тишину.
Но никакого ответа не последовало. Вместо этого лишь абсолютная пустота внутри. Харуми больше нет…
Кадзу сжал фурин, ведь это все, что от нее осталось.
«Пусть мы встретимся вновь» — этому желанию уже не суждено сбыться.
18. Лепестки
Она встречала уже вторую весну в клане Акасава. Хотя у самой Харуми было свое летоисчисление. Дважды прошла Танабата. И приближалась третья.
«Дурацкое рыбье предсказание!» — в сердцах ругала она Амо. Одна единственная весточка… Зачитанный до прозрачности клочок пергамента. Мелкий острый почерк. Размытые строчки, которые Харуми всегда трактовала по-разному. И больше ничего.
«Как жаль, что я не могу обратиться птицей, как отец, и хоть ненадолго оказаться дома»
Понятие дом — для нее уже было чем-то абстрактным. После спасения деревни и наследника клана, Акасава приняли ее в клан во всех смыслах. Даже Горо стал намного реже приставать к ней, а если и донимал, то уже без злобы. Скорее из вредности или потому что по-другому не умеет.
— Опять выиграла! Лисица ты, Руми…
Они бросали кости снова и снова. И Харуми раз за разом побеждала. Было это везением или она действительно схитрила, чтобы Юки исполнил ее желание — остаётся загадкой.
— Просто я очень хотела увидеть как ты…
— Молчи! — прервал ее Юки, озираясь по сторонам, то ли желая убедиться, что их не услышат, то ли просто подыгрывая девушке в этом спектакле. — Я всё понял…
Харуми рассмеялась, собрала кости и вновь бросила их в деревянный стаканчик. Она уже представила, как будет наблюдать за этой картиной — загримированный Юки в женском кимоно и с веером. Такое зрелище обидно будет пропустить.
— Развлекаетесь? — растолкав собравшихся вокруг Харуми людей, возмутился Горо.
«Его никто не пригласил на игру, от того и недовольный»
— А что? Готов проиграть?
Несмотря на то, что они с Горо закопали топор войны ещё после того пожара, Харуми не отказывала себе в удовольствии немного подтрунить над ним. Как впрочем и Горо, любящий задираться.
— А если выиграю? Исполнишь любое желание?
— Слово синоби.
Обещание было скреплено рукопожатием, которое Горо не спешил разомкнуть.
— Я придумаю что-то по-настоящему стоящее, Харуми. И ты обязана будешь исполнить мою волю.
— Выиграй для начала.
***
— Я люблю тебя, — мужской шепот нарушил тишину, казалось даже догорающие свечи дрогнули от его признания.
Но Акеми была спокойна. Его слова не тронули её так, как он того ожидал. А может, она просто умела притворяться. Тонкая рука потянулась за нагадзюбаном, она даже не посмотрела на него, словно Шин сказал что-то совершенно обыденное, не стоящее внимания. Словно она сотни раз слышала такие признания. Возможно, так и было. Но все они не стоили и рисового зернышка. А это было искренне.
— Акеми… — он перехватил ее плечи руками, аккуратно, будто боясь разбить фарфоровую вазу, заставляя посмотреть на него. А ведь ещё несколько минут назад прижимал её к себе, целовал. — Я люблю тебя.
— Мой милый мальчик, это не любовь. Это влечение, желание утолить голод. Ты забудешь обо мне так же быстро, как хотел снять это кимоно.
— Нет. Я женюсь на тебе.
Его голос дрогнул, несмотря на решимость и уверенность в собственных словах и поступках. Шин боялся быть отвергнутым той самой женщиной, что не покидает его мысли.
— На мне? — Акеми рассмеялась, завязывая узел на поясе. — Я старше тебя.
— Это не важно.
— Ты ещё встретишь хорошую девушку, которая будет принадлежать только тебе… Вы заведёте семью, детей. Со мной это невозможно.
— Мне нужна только ты.
В этот раз руки Шина были крепче, словно он пытался донести через прикосновения о силе своих чувств.
— И тебя не смущает род моих занятий? — изогнутая бровь, острая, как ножницы, улыбка. — В качестве приданного у меня этот дом, и мужчины, что захаживают сюда не только в поисках невесты… Я никогда не оставлю все это.
Шину сделалось плохо. Не от того, что она делила ложе с другими мужчинами и ему неприятно (он ревновал, но не винил ее, ведь сам влюбился, свалился ей на голову), а от того, что Акеми считает будто он так думает. Плохо от того, что она намеренно указывает ему на род своей деятельности, чтобы вызвать к себе неприязнь. Но ведь он смирился, он ни разу не испытал отвращения к ней, он восхищался ей, из года в год влюбляясь все сильнее. А сейчас, когда она его подпустила ближе — тут же отталкивает, выставляя себя в невыгодном свете.
Его молчание Акеми расценила по-своему.
— Вот видишь… Иди. Кадзу не понравится, если задержишься до рассвета.