Ага, Рус комплект униформы себе не спёр на память, надо же! И даже если случилось чудо и спереть не получилось, можно подумать, что в армии вымерли прапорщики, способные продать хоть камуфлу, хоть казарменный корпус. Понятно, что мои окровавленные и разодранные во многих местах обноски ему на фиг не нужны. Но знает, что дорогой подарок я принять откажусь, вот и придумал выход. Правда, и мне кочевряжиться не с руки — моя пятнистая дембель- ская куртка в целом-то состоянии порой вызывала косые взгляды прохожих и стражей правопорядка. А уж с разодранным в лоскуты рукавом и пятнами крови, которые уже не скрыть никаким камуфляжем, на людях теперь точно не появиться.
Я бросил многострадальную куртку на кресло.
— А мне точно нужно туда идти? — спросил я на всякий случай, чтобы что-то спросить, — идти в комнату было, честно говоря, немного страшновато. Как на казнь или что-то в этом роде. — Здесь никак?
— Никак, — отрезал Рус. — Первое Перерождение — вещь глубоко личная и происходить должна в одиночестве. Тем более — у тебя, когда хрен знает, что получится на выходе. Это нам не привыкать — перекинулся в нетопыря, помахал крылышками — и обратно в человека, если ломает, вместе со всеми гоняться под луной за крепкозадыми летучими мышами женского полу и при этом постоянно думать, не свалились ли с меня ненароком Покровы Маскарада. Я уж лучше как- нибудь в человечьем обличье за девчонками поухле- стываю. А у тебя, можно сказать, первое свидание со своей истинной сущностью. И это священно.
Он замолчал. Больше трепаться было не о чем, и я пошел куда сказали. И, уже закрывая дверь за собой, услышал тихое:
— Ни пуха ни пера, командир.
— К черту! — бросил я через плечо.
К.омната отдыха Руса представляла собой банальный трахадром. Мой комотд еще в армии славился слабостью к женскому полу и ответной слабостью женского пола к нему. Чему я втайне немного завидовал. Его породистая физиономия — это не моя поко- цанная рожа для любительниц острых ощущений. Как и его фигура гимнаста со стажем, которая гораздо чаще притягивала женские взгляды, нежели мои стати деревенского кузнеца, слегка заплывшего несгоняе- мым пивным жирком. Представляю, как Рус тут «отдыхал» судя по ободранной то ли ногтями, то ли когтями ореховой спинке громадной кровати.
Стены комнаты были отделаны серым облицовочным камнем в стиле «готика», то есть имитировали стену замка, только сильно зашлифованную. Под такие стены хорошо подходили те же самые подсвечники в виде рук, сжимающих светильники, — не иначе в свое время хозяин замка заказал их оптом по дешевке. Помимо слегка покоцанного ложа для любовных утех в комнате имелись бар, кресло, столик с неизменным хьюмидором на нем, обещанный шкаф и громоздкое старинное трюмо с огромным зеркалом почти во всю стену, напоминающим по форме плазменную панель, в котором отражалась вся комната. И кровать, разумеется, в центре. Н-да, Рус эстет, ничего не скажешь.
В углу виднелась полупрозрачная створка душевой кабины, вделанной прямо в стену. Тоже логично — лежишь себе на койке, разглядываешь размытый силуэт дамы, готовящейся к сеансу отдыха хозяина замка, и предвкушаешь с сигарой в зубах…
— Тоже так хочу, — хмыкнул я. — Только сначала помыться, а потом — хоть к черту на рога.
Вид Русовой комнаты отдыха настроил меня на саркастический лад. Страх куда-то пропал, да и чего бо- яться-то в самом деле? Возможной смерти во время Перерождения, о которой говорили Папа Джумбо и Рус? Так глупо бояться того, что все равно рано или поздно с тобой произойдет, без такой установки в спецуре делать нечего. Боли? Вот уж чего в жизни было предостаточно, так что, ежели чего — потерпим. Жалко только будет, если коктейль из чужеродной крови в инвалида скрутит или в тварь какую непонятную, как на картинах Дали, — один глаз, одна рука, один коготь на ней и больше ни хрена. Но и тогда не беда. В таком случае тычок когтем в собственное горло или сердце будет наилучшей точкой, которую ставит в таких историях тот, кто знает, что жизнь на самом деле штука не бесконечная. Поэтому, как и говорилось выше, сначала помыться, чтоб не провонять Русову комнату ароматами пота и разлагающейся крови, а там — будь что будет.
Я снял рубашку, штаны с поясом, ботинки с носками, бросил все это на пол, опасаясь замарать кресло, которое было обито не кожей, а дорогим красным бархатом, и только собрался отодвинуть створку душевой кабины, как меня скрутило.
«Началось», — понял я.
На этом мысли кончились. Потому что, когда у тебя в желудке взрывается граната, мысли вышибает напрочь. Промелькнуло на грани сознания что-то типа «ну сколько же можно за один день?!»… Но это уже были так, не мысли, а их ошметки, похожие на куски разодранной плоти, которые разбрасывает во все стороны разрыв противопехотной Ф-1 при прямом попадании в индивидуальный окоп.