Сдавленным голосом:
— Ты знал о порошке… Как?
— Не волнуйся, мой юный друг, и ты этому научишься. Напрягай слух.
Упырь посыпает лицо прооперированного чёрным порошком, сидя у него на груди. Лежащий вампир, не сдержав крика боли, рвется сбросить своего мучителя на землю. Но предусмотрительный экзекутор крепко держится за ближайший крест. От окровавленной головы поднимается дымок, плоть, оплавляясь, шипит.
Новичок всё ещё лежит на земле, глаза бездумно пялятся в небо, лицо уже не дымится и не кровоточит. Упырь, сидящий рядом в расслабленной позе, с наслаждением поглаживает свое новое лицо. Молодой вампир, как будто говоря сам с собой:
— Тебя обратила женщина…
— Ты уже делаешь успехи. Глядишь, ученик скоро превзойдет своего учителя.
Молодой поворачивает голову в сторону своего «учителя», влажные обнаженные глаза отвратительно выделяются на обуглившемся лице.
Упырь охотно развивает тему своего обращения:
— Да, меня обратила женщина, вампиресса. И не просто обратила, а спасла от мучительной медленной смерти в собственном дерьме. Воспаление мозга — паралич. Целый месяц я валялся, как бревно, на захолустном постоялом дворе, и моя вонь перебивала весь смрад этого затхлого места.
И вот одной волшебной ночью явилась она, моя богопротивная фея. Навалилась на меня своими синюшными телесами. И я восславил приближение смерти, и запечатлел благодарственный поцелуй на лысой макушке своей последней любовницы.
Она ответила мне взаимностью. Но недолго длилось наслаждение — очень скоро меня охватила неимоверная боль, пожиравшая мои члены, словно адское пламя, уготованное мне нашей пресвятой церковью. Не имея возможности двигаться, я лишь выл и стонал в бесконечной агонии. И она, мой кровожадный ангел, снизошла ко мне, подарив мне каплю своей губительной крови. И растворилась во тьме. Не знаю её дальнейшей судьбы, ну а моя — тебе известна.
Пафос его речи необычайным образом контрастирует с его карикатурно уродливой фигурой. Молодой вампир, ещё не оправившийся от экзекуции, лишь слабо кхекает в ответ.
— Благодарю, мой друг. Твое мнение бесценно. А теперь о тебе. Что ты намерен делать в случае, если наша авантюра пройдет гладко?
Собеседник, не отвечая, устремляет глаза в небо.
— Ты пытаешься что-то скрыть от меня, — упырь нависает над ним, ловя его взгляд, — Ах, это…
Разочарованно усаживается на место:
— Увы! Этот путь не для меня, разве что я заскучаю по неконтролируемым испражнениям. А ты рискни — попробуй вернуться. Но не с этим лицом. Красноречием, как вижу, ты не наделен, так что молодецкий вид — твой единственный шанс на любовь юных дев.
— А ты всё о любви… — без особого выражения.
Упырь вдохновенно:
— Изо всех утех плотской жизни больше её мне не хватает разве что вкуса доброго вина. Существование упыря имеет свои преимущества, но… Вампирскую страсть питает чёрная кровь, такая же гибельная, как и наши ядовитые клыки. Человеческую страсть питает горячая плоть, слишком быстро, впрочем, сгорающая.
— Я не понял ни слова, — безразлично.
Старик издает нечто вроде ядовитого смешка:
— Что ж сам узнаешь, если до этого дойдет. А теперь пора раздеваться.
Голос Драгана: «Глядя сквозь глубину всех этих веков, я, наверное, уже не смогу хорошо передать того, как я отнёсся к старому циничному кровососу. Теперь бы я сказал, что он был слишком хорош для обоих миров. Тогда я думал только о себе. Я упустил его из вида, и больше никогда наши пути не пересеклись. Погиб ли он, существует ли до сих пор, я не знаю, да и не хочу знать».
Ночь тускнеет, предрассветные сумерки. Меж могил клубится синеватый туман. Из тумана вырисовываются три человеческих фигуры. Один грузный мужчина с ключами и слабым масляным фонарем и пара амбалов с лопатой и киркой — очевидно, кладбищенский сторож и могильщики. Сторож указывает могильщикам место:
— Принимайтесь!
Работники, размяв руки, начинают рыть:
— Холод собачий!
— А ты не стой без дела, вот и согреешься!
— Не по-христиански это — мертвецов-то тревожить…
— Тебе-то что?
— Надо бы рассказать святому отцу. Может, он колдун! Чернокнижник!
— Но-но! Ты работай давай!
— А пусть его рассказывает! Может, он и чернокнижник, но серебро у него настоящее. Нам больше достанется.
После непродолжительного молчания, заполненного кряхтением и звуками ударов инструмента о твёрдую землю, слышится осторожное бормотание:
— Ну… можно и потом рассказать, конечно…