Глаза собеседника вспыхивают, но он поспешно отворачивается и отвечает как бы нехотя:
— Я всегда готов служить Вашей Милости, но весь город жаждет увидеть, как этого негодяя вздёрнут на виселице…
Дворянин, нисколько не взволнованный таким ответом, даже не поднимает глаз от решетки карцера. Он звонко постукивает по ней своей изящной сафьяновой туфлей, но скрюченная фигура на дне остается мертвенно неподвижной. Наконец он обращается к собеседнику:
— Прекрасно понимаю Ваши затруднения и прекрасно знаю, как Вы умеете их решать. В застенках крепости немало безымянных бродяг, чья судьба никого не взволнует, — помедлив, он бросает мимолётный взгляд на начальника крепости, — Впрочем, за лишнее беспокойство — семь монет. Это последнее предложение.
Господин в алой накидке отходит от решетки карцера и со скучающим видом обводит взглядом крепостной двор. Его собеседник изображает на лице борьбу чувств и с глубоким вздохом изрекает:
— Ваша Милость всегда были так добры ко мне. Как я могу отказать Вам? Готов служить Вам даже ценой собственного благополучия.
Дворянин довольно холодно принимает эти изъявления преданности. Непринужденным лёгким движение он достает кожаный кошель, начальник тюрьмы поспешно и неуклюже прячет вознаграждение в складках своего чёрного одеяния и удовлетворенно кивает. На лице сухопарого мужчины проскальзывает нечто, похожее на улыбку. Но его тонкие черты лишь сильнее заостряются, не выражая ни радости, ни тепла. Желтоватые глаза бросают в сторону карцера ещё один цепкий зловещий взгляд, и обладатель алой накидки покидает крепость в сопровождении услужливой чёрной хламиды.
Во двор обширного поместья вкатывается телега. Исполинского вида малый, бросив поводья, спрыгивает на землю. Не смотря на поздний час — небо уже совсем погасло — двор полон людей: кто-то спешит затворить ворота, кто-то подбегает к утомленной лошади, кто-то пытается снять с телеги поклажу. Навстречу прибывшему выходит солидный мужчина в сопровождении слуги, освещающего ему путь фонарем:
— Хозяин приказал это на задний двор.
Исполин, молча кивнув, без особых усилий взваливает обернутую дерюгой громоздкую поклажу на плечи и направляется куда-то во тьму. Управляющий, припомнив что-то ещё, окликает уходящего:
— Божа!
Великан оборачивается.
— Приказано караулить до утра. Дорка принесет тебе ужин.
Снова молчаливый кивок, и человек с поклажей скрывается за углом беленого дома.
Утро пробивается первыми лучами из-под высоких сквозных сводов на вершине местной колокольни. Сияет прозрачное небо. Задний двор ещё погружен в тень, но солнце уже начинает скользить по краю мрачного закоулка. Это небольшая мощеная площадка, со всех сторон окруженная постройками. В окружающих стенах не видно окон, лишь у самой земли выделяется пара окованных железом дверей, да пара крошечных зарешеченных проёмов. Во двор ведут тяжелые ворота с небольшой дверцей. Посреди двора высится необъятный чугунный столб. Рядом с ним, всё равно как чугунный истукан, стоит без движения исполинский Божа. У его ног — покрытая дерюгой, накануне привезенная ноша.
Скрип двери, гулкие шаги. Перед Божей встает сухопарый господин с цепким взглядом желтоватых глаз. Он одет не так роскошно, как в крепостном дворе, но по-прежнему богато и изящно. Божа, повинуясь безмолвному приказу, сдёргивает дерюгу. Глазам открывается массивный тёмный ящик, на первый взгляд, как будто бы стальной. Господин меланхолично стучит носком заостренной туфли в бок ящика. Изнутри доносится слабый шорох и звон. На лице хозяина мелькает удовлетворенное выражение, жёлтые глаза загораются хищным огоньком:
— Отопри!
Божа снимает с петель ящика навесной замок и, легко оторвав груз от земли, вытряхивает его содержимое. Из ящика на камень мощеного двора, катится, звеня цепями, нечеловечески скрюченная фигура — туго скованное тело, сплошь покрытое обширными чёрными ожогами. Там, где цепи плотнее прилегают к коже, образовались глубокие некрозные борозды. Пленник скукоживается, пряча лицо от надвигающегося света. Слышен его слабый сдавленный стон, больше похожий на хрип.
Дворянин, расслабленно прохаживаясь по двору, внимательно поглядывает на пленника, и на лице его заметно странное выражение то ли любопытства, то ли насмешливого презрения:
— Как тебе мой экипаж? Даже король Богемии не разъезжает в серебряной карете. И твои узы тоже из чистейшего серебра. Надеюсь, ты по достоинству оценил столь широкий жест?