Ирена, видимо, не до конца поняв слова Бэлы:
— Je tudi tvoja mati učiteljica? Delala sem v osnovni šoli. (Твоя мама — тоже учительница? Я работала в начальной школе.)
Бэла по-настоящему удивлена:
— Вот это да! А моя мама — русский и литература. Правда, сейчас на заводе работает, но это не важно.
Ирена понимающе кивает:
— Literatura! Zato si rada bereš. (Литература! Вот почему ты так любишь читать.)
Бэла вздыхает:
— Когда-то да. Читала с радостью и много.
Ирена с азартом:
— In kdo je tvoj najljubši pisatelj? (И кто твой любимый писатель?)
Бэла, немного смущаясь:
— Только не смейся!
Ирена несколько картинно, но вполне искренне прикрывает рот рукой.
Бэла:
— Теперь-то я мало читаю. Но раньше… В общем, Лермонтов. Просто обожала его.
Ирена с восторгом:
— Lermontov! To je čudovito! «Hudo mi je zato, ker ljubim te srčno…» Je tako lepo in tako žalostno! «Junak našega časa»… Pečorin je pravi hudič, toda tako privlačen! (Лермонтов — это чудно! «Мне грустно от того, что я тебя люблю…» Так красиво и так печально! «Герой нашего времени»… Печорин — сущий дьявол, но такой притягательный!)
— А я больше любила «Демона». Тамара и Демон. Я представляла себя Тамарой, — Бэла усмехается своим мыслям.
Но Ирена не разделяет её иронии:
— Dobro, to je povsem naravno. In predstavljala sem, da sem mala Dorritova. (Ну и что, это совершенно естественно. А я представляла себя крошкой Доррит.)
Бэла смотрит вопросительно. Ирена поясняет:
— To je Dickens, moj najljubši. (Это Диккенс, мое любимое.)
Бэла с сожалением отрицательно трясет головой:
— Нет, этого я не знаю.
— Ni važno! In jaz ne poznam «Demona», nisem prebrala. Ampak sva še mlada! Vse življenje še je pred nama. (Не важно! А я не знаю «Демона», не читала. Но какие наши годы! У нас еще вся жизнь впереди.)
Ирена заглядывает в свою пустую чашку:
— Vendar pa lepo bi bilo, če bi najprej se spočili. (Правда, неплохо было бы сначала отдохнуть.)
Бэла делает жалостливое лицо:
— Ты так сильно хочешь спать? Желаешь спати? (искаженный словенский: «Хочешь спать?»)
Ирена вздыхает, приглаживает волосы:
— Dobro, bova še malce prebrali. A če se ponovno bo pojavila kri ali trpljenja… (Хорошо, почитаем ещё немного. Но если опять начнутся кровь и мучения…) — бросает на Бэлу многозначительный взгляд, выразительно приподняв брови.
Ирена начинает читать: «Dekle s pomarančami. Sedemnajsto stoletje. Anglija. Kraljestvo Karela Drugega je kot bi bilo ustvarjeno prav nalašč za udobje vampirjev. (Девочка с апельсинами. XVII век. Англия. Королевство Карла II было как будто специально создано для удобства вампиров.) Нездоровые лица, скрытые под мертвящими слоями пудры или под масками; изъеденные болезнью, лысеющие черепа, спрятанные под пышными париками; патологически раздутые или искривленные тела, надёжно задрапированные складками роскошных одежд. И, конечно, сам Лондон, бурная жизнь в котором не стихала круглые сутки. Не нужно было приспосабливаться, не нужно было притворяться.
Учитывая невзыскательный рацион и скромные потребности — одна приличная трапеза вполне удовлетворяет аппетит на три, а то и на четыре недели — проблему питания можно было считать решенной. Вряд ли кого-то сильно беспокоило, когда бедную беспутную Молли или Нелли сражала лёгкая лихорадка, и в три дня она тихо кончалась на своем продажном ложе. И уж совсем невероятно, что кто-либо мог обнаружить и придать значение нескольким ранкам да синякам где-нибудь в области некротического бедра. Замечание в скобках — надеюсь, в конце концов, если не за все мои преступления, то хотя бы за эти глумливые слова я буду-таки жарится в адском пламени.
Что ж, это было идеальное место для князя. И очень скоро я почувствовал его след. На тёмных загаженных улочках, где полупризрачные фигуры разномастного отребья сливались с пеленой плотного тумана, меня вдруг обдавало горячечной волной гибельного озноба. Увядающий взгляд публичной девки, уже обреченной на скорую смерть; лихорадочная дрожь еле стоящего на ногах повесы, пьяного вдрызг вовсе не от вина; припадочное бормотание незадачливого карманника, захлебывающегося предсмертным безумием. Для меня, это были верные знаки, небрежно оставленные кровопийцей на своем пути, словно объедки под ресторанным столом.
Но не только в бедняцкой клоаке встречался мне ускользающий след».
Пестрый и шумный театральный партер. На ярко освещенной сцене в самом разгаре музыкальное представление. Актеры в нелепо громоздких костюмах то кружат, то подпрыгивают, а то разбегаются в такт причудливой музыке. Вычурная жемчужно-золотая раковина сцены словно бы тонет в беспокойном море театральной публики. Многочисленные, плохо различимые людские силуэты находятся в непрестанном гулком движении, которое иногда взрывается восторженным стуком или гневным топотом.