— Катарина, Вы проверили лампы, как я просила? Газ опять мерцает!
Горничная не успевает ответить, как молодой хозяин, уже взявшийся за нож и вилку, ледяным тоном произносит:
— Сделайте одолжение, оставьте сигарету!
Забыв о лампах и о горничной, надменная пепельная блондинка демонстративно затягивается ещё раз:
— Вас раздражает сигарета, или Вы просто, как всегда, не в духе и не знаете, на ком сорваться?
Мрачный франт не отвечает, а нервно бросает приборы на звонкую тарелку:
— Это невозможно есть! Унесите сейчас же!
Безмолвная горничная сейчас же меняет блюдо. Гувернантка сильнее склоняется над своей тарелкой. Мальчик беспокойно ёрзает на стуле.
Вдруг газовый свет, действительно, меркнет, но через мгновение снова вспыхивает с прежней силой. Мальчик успевает испуганно ойкнуть. Хозяйка саркастически хмыкает:
— Как я и говорила! Впрочем, Вам, кажется, нет никакого дела?
Мужчина с размаху опускает свой мощный кулак на столешницу — комната наполняется оглушительным звоном:
— С меня довольно! Я больше не намерен терпеть…
Женщина насмешливо и дерзко перебивает:
— И что же Вы сделаете, мне интересно?
Мальчик начинает потихоньку всхлипывать. Взбешенный отец обрушивается на гувернантку:
— Миссис Оуэнс, немедленно уведите его в детскую. Пусть посидит без ужина, если не умеет себя вести за столом. Думаю, Вам стоит больше времени уделять вопросам этикета. Займитесь этим сейчас, раз у Вас не нашлось времени раньше!
Мальчик всхлипывает всё сильнее. Серая гувернантка дрожащими руками откладывает салфетку. Молодая хозяйка возражает со сталью в голосе:
— Нет, миссис Оуэнс, Вы никуда не пойдете, пока не поужинаете, как полагается! И Бобби тоже! Ребенок не должен страдать из-за самодурства отца.
«Самодур» моментально вскакивает, но в этот момент газ, мигнув, окончательно гаснет. Бобби заливается плачем. Столовая мгновенно погружается в синюю тьму. Аспидные тени хаотично мелькают туда-сюда. Сквозь детский плач слышен возмущенный мужской голос: «Да что здесь, вообще, происходит?! Катарина!»
Горничная поспешно вносит зажженный канделябр, но сейчас же неведомая сила распахивает все окна. Дребезжит и бьется стекло, завывает порывистый ветер. Свечи гаснут, не успев ничего осветить. В сумятице звуков лишь один звучит неизменно и безысходно — отчаянный детский плач.
— Дайте мне этого ребёнка! — громыхает в ярости хрипловатый бас.
И тут воздух пронзает звенящая тишина, недосягаемая для слуха высокая нота, накрывающая беззвучным, но оглушительным раскатом эту безумную ночь. Как в сумрачных глубинах немого кино движутся чьи-то бессловесные тени. Не издавая ни звука, треплет занавески беснующийся ветер, без звона, без грохота валятся со стола приборы и блюда, разбиваясь вдребезги о глухой пол.
И в этом зачарованном царстве необъяснимой тишины откуда-то издали льется тонко-тонко, пронзительно-нежно женское пение на непонятном языке. Оно плывет мимо оторопелых теней, мимо всплеснувших рукавами занавесок, мимо хаоса ночи в мягкую тьму.
Фигура женщины, удивительно яркая, словно сияющая изнутри, как жемчуг сияет перламутром, мелькает в проёме дверей, проходя мимо столовой по коридору. Тёмные тяжелые косы высокой короной венчают её царственно гордую голову.
И как только видение скрывается, сразу спадает оцепенение безмолвия. На столовую обрушивается громовой шквал, какофония звуков. Истерические голоса людей перекрывают друг друга, сливаясь в паническую неразбериху, усугубленную адской темнотой и завыванием одичавшего ветра.
— Свет! Свет! Наконец-то свет!
Какая-то зыбкая зарница разливается по нижним краям распахнутых окон.
Мужская тень перекрывает проём окна и судорожно отшатывается:
— Нет! Нет!
А снизу уже летят беспорядочные вопли. И яркие искры, и алые языки. С гулом и треском пламя врывается в двери. В полыхающем реве стихии тонут истошные предсмертные крики. Растворяется детский плач…
— Ogenj je uničil okrašenost, notranjost, streho. Je zgorelo vse, kar je lahko. Od takrat niso stolp obnovili, (Пожар уничтожил отделку, интерьеры, кровлю. Сгорело всё, что могло гореть. Башню с тех пор так и не восстановили.) — Даниель трагическим голосом завершает рассказ и эффектно замолкает.
Бэла задумчиво и печально:
— И люди погибли?
— Ja, lastniki in nekaj služabnikov. (Да, хозяева и несколько слуг.)
Бэла тяжело вздыхает:
— Опасная леди! И что же она поет?
Даниель только пожимает плечами.