Громов догнал их через пару минут, пристраиваясь рядом со Светланой и предлагая свою руку — идти по обычной лесной тропинке, а парк не был облагорожен, в туфлях на каблуках было неудобно. Светлана не стала отказываться от помощи — оперлась на его локоть. Рука оказалась крепкой — видать, пристав посещает гимнастический зал или еще как-то занимается спортом. От пристава тянуло ваксой, оружейной смазкой и совсем малость бергамотом.
Хотелось молчать, наслаждаясь прогулкой и неожиданным подарком от хвостомоек — золотой осенью, но Громов не дал. Он спросил, чуть надсадным кашлем прочистив горло:
— Светлана Алексеевна, что вы думаете по поводу сегодняшней даты?
Она глянула на него — он уже привычно хмурился:
— А что сегодня не так?
— Вы знаете, что сегодня за дата? Выбор прескверный для убийства.
Она принялась перечислять:
— Рождество Пресвятой Богородицы и победа в Куликовской битве.
Громов пытливо продолжал на неё смотреть, и Светлане пришлось сказать то, что не хотелось бы упоминать:
— И день призвания Рюрика на княжение. День российской государственности.
Ходили упорные слухи, что языческое жертвоприношение цесаревича Дмитрия и великой княжны Елизаветы, которому помешали в Санкт-Петербурге десять лет назад кромешники, было запланировано императрицей Екатериной Третьей аккурат к этой дате. Только по непонятной причине жертвоприношение чуть сдвинули на праздничной неделе. Кромешники попытались спасти цесаревича, и привело все это к «Катькиной истерике», когда императрица, оказавшаяся язычницей, призвала себе на помощь духов земли, воды, воздуха и огня. Тогда полыхала почти вся страна: от восточных границ до западных. На Камчатке проснулись вулканы. Путорана приподняло на десяток саженей, по аллее между Уралом и Кавказом гуляли торнадо, сам Урал вымахал ввысь не меньше, чем на версту, а где и больше. Торфяные болота горели, леса тем более, даже Черное море зашлось в пламени. А Санкт-Петербург просто смыло волной-убийцей.
Светлана глянула на Громова — тот явно ждал продолжения перечисления праздников. Она молчала. Пришлось приставу самому показывать свои познания:
— Это у нас сейчас начало сентября, всего лишь восьмое. А в мире за границами нашей страны сегодня двадцать первое сентября. Осеннее равноденствие. Бритты называют этот день Мабоном. У нас язычники говорят — Осенины. Вы понимаете, Светлана Алексеевна, к чему я веду?
Она опустила голову. Говорить очевидное не хотелось. Припекало в спину солнце. Клочки тумана прятались в ложбинках. Блестели между деревьев паутинки в капельках росы. Под ногами шуршала рыжая слежавшаяся за годы хвоя. Было хорошо. Говорить в такой благости «жертвоприношение» не хотелось — они еще труп не видели, даже если труп по словам Зверева и лежал в жертвенной позе.
Светлана сухо спросила:
— Вызовите кромешников?
— А вы их боитесь, Светлана Алексеевна? — вопросом на вопрос ответил Громов.
Она лишь напомнила слова идущего за ними Синицы:
— Вся Россия думает, что туда им и дорога… Туда, куда они ушли вместе с Бешеной Катькой.
— Они просто исполняли свой долг, — как попугай повторился Громов, нахмурившись и замолчав.
Дойдя до поляны, на которой лежало тело девушки в явно жертвенной позе, ориентированной по сторонам света: головой на север, ногами на юг, — Светлана вздохнула: кромешников не избежать. Легкий, но еще уловимый эфир языческого жертвоприношения тонкой струйкой вился между хлопавших своими серебряными ладошками осин.
Громов глянул на Светлану:
— Жертвоприношение, да?
Она кивнула:
— Буду накладывать стазис, а вы вызывайте из столицы кромешников.
И тут приставу удалось удивить Светлану:
— А может… — Он пытливо посмотрел на неё: — может… Не стоит? Стазис и все остальное прочее…
— Это потому, что я их боюсь?
— Это потому, что… — Громов замолчал, собираясь мыслями, и Светлана поняла причину его нежелания вызывать кромешников: это просто кое-кто хотел сам раскрыть преступление и получить новый чин, быстрее возвращаясь в столицу. — Сложно все.
Сложно. Надо же. Сложно.Десятый и девятый чины табеля о рангах. Между ними принципиальная разница. Девятый ранг титулярного советника давал право на личное дворянство. Звучит же! Дворянин. Пусть потомственные дворяне никогда не посмотрят на тебя, как на ровню, отношение нижестоящих по табелю резко изменится, а уж про купцов и мещан можно и не говорить. Судя по имени, у Громова мать была обедневшей дворянкой, ради достойной жизни или от отчаяния вышедшей замуж за купца: Александр — благородное имя, им кого попало не назовут, в отличие от простонародного Еремея. Тяжко будет Громову дворянином — всяк будет знать, что он низкого происхождения.