Прежде, чем добраться до ворот, ему пришлось проехать по небольшому деревянному мосту, через заболоченную речушку, которую он из дали не разглядел. Золотце выехала навстречу и преградила путь прямо на середине бревенчатого настила, перекинутого через густую полосу рогоза, из-за которого и воды то, в этой речке, видно не было.
— Кайсай, ты дал слово, — в пол голоса, с тревогой, остановила она его.
— Золотце, ты меня обижаешь. Не надо мне напоминать. Я такие вещи не забываю.
— Сдай оружие, — проговорила она уже спокойней, протягивая руку, — туда с оружием нельзя.
— Только ты знаешь. Пояс я не сниму, — предупредил он, отстёгивая меч, кинжал и вынимая ножи из-за сапог.
— Хорошо. Я объясню, — согласилась дева, опуская взгляд и сменив тон на непривычно просящий, добавила, — если можешь, убери защиту от Славы, а то могут быть неприятности. Я даю тебе ответное слово, что тебе не причинят вреда.
Кайсай взглянул на неё. Она покраснела и уже сдавленно добавила:
— Они почувствуют. Этих не обманешь.
— Это и есть, мои девочки-зайчики, — ехидно проговорил рыжий, рассматривая трёх вековух, — честное слово, Золотце, я бы предпочёл размножаться только с тобой. Ух, каким бы я на тебе зайчиком поскакал.
— Кайсай, — укоризненно одёрнула его зеленоглазка.
— Хорошо, — согласился Кайсай и прикусив язык, одним движением сорвал шнурок с шеи, и щепка Апити, скользнув под рубахой, застряла где-то в районе пояса.
Вечернее окружение взорвалось ощущениями. Искры, блеск, до рези в глазах яркие краски, до одурения вкусный, пьянящий воздух, завораживающие трели разнообразных птиц, песнь которых производила неописуемый восторг в его голове.
— Обалдеть, — восхищённо выдавил из себя молодец, расплываясь в идиотской улыбке.
— Вот и умница, — констатировала свою победу Золотце, тоже улыбнувшись, только чуть скривившись и отобрав из рук одуревшего мужлана повод, повела бычка на заклание.
Три «девочки-зайчика», в виде трёх, уже далеко не молодых дев, встретили рыжего настороженно, если не сказать неприветливо, злобно и враждебно. Васа у него забрали и теперь он стоял перед ними, восхищённо улыбаясь, но даже под давлением Славы, они почему-то, не смотрелись милыми старушками, как должно было бы показаться, под воздействием этого колдовства, до неузнаваемости искажающего реальность, а продолжали оставаться страшными ведьмами, которых, Кайсай, прибывая в состоянии всеобщей влюблённости, всё же не боялся.
Наконец, одна из них вынесла вердикт, отправив его в какую-то светёлку. Что это значило, воин не знал, да, ему было тогда наплевать. В светёлку, так в светёлку, хоть в омут к водяному, хоть в чащобу к лешему. Тут же, откуда-то появилось, два, небесной красоты, молоденьких создания и лучезарно улыбаясь, повели его за руки в архитектурный шедевр, под названием Терем. Кайсай пригляделся к девкам и начало пребывания в этих колдовских хоромах, ему понравилось.
Плутая по хитрым коридорам, проходам, переходам, его, наконец, привели в какую-то комнату без окон, где горели масляные лампадки и оставили в гордом одиночестве.
Когда за небесными и светлыми созданиями, в тонких и полупрозрачных одеяниях, закрылась дверь и по деревянному стуку снаружи он понял, что его заперли, на действие всеобщей Славы, на ложилось его внутреннее чутьё неправильности происходящего, что позволило несколько задавить внешнее воздействие и он, прикусив язык, в сером полумраке остановленного мира, выудил из-за пазухи Апитину щепку и вновь перевязал её на шею. Отпустило.
Кайсай вернулся в реальность и осмотрелся. Эйфория чувства прекрасного, притупилась. Конура была маленькая, невзрачная. Длинная скамья вдоль стены, какие-то два огромных сундука, у противоположной стены, а посредине, широкий лежак, заправленный застиранными мехами и шкурами. Притом, лежбище было настолько широким, таким, что на нём легко могли устроиться три, а то и четыре взрослых человека. И всё. Деревянный тёсаный пол, такие же стены, потолок.
Кайсай подошёл к двери, попробовал её открыть. Не получилось. Внутреннее чутьё сыграло тревогу. Бердник подобрался. Чувства, которые порождала Слава, испарились вовсе. Чуть согнув ноги в коленях, он пружинисто и мягко стал обходить всю конуру, ожидая подвоха, от всего чего угодно. У изголовья, на скамье, нашёл блюдо с большой жаренной птицей и мех. Развязал, понюхал. Медовуха. Кисло улыбнулся. Ничего не найдя больше при обходе, бердник не стал садиться, ни на скамью, ни на лежак, а уселся в дальнем углу на пол и задумался.