Может быть, может быть… При дворе поговаривают, что некий англичанин смог рассмотреть через увеличительные стекла каких-то мелких тварей, которые переносят болезни всякие. Они такие крошечные, что невооруженных глазом их и не видно совсем, и ты запросто можешь проглотить их вместе с воздухом. Ну или выпить вместе с водой.
Так этот англичанин что удумал: он брал обычную нитку, протягивал ее под кожей у больного оспой, а затем эту же нитку протягивал у здорового. И человек этот оспой уже не болел никогда в жизни.
Вот хитрый англичашка! Но с холерой так, говорят, лучше не делать. Холерой тоже два раза не болеют, но совсем по другой причине…
Я закрыл за собой дверь в подвал и тут же направился к выходу, обходя кучи наваленного тряпья и обломков мебели. Запах здесь стоял не очень приятный, как будто что-то протухло, и я поторопился покинуть это место. Когда у тебя во рту недожеванный сухарь, хочется чувствовать совсем иные запахи.
Но когда до двери оставалось всего пять шагов, я вдруг заметил справа от себя какое-то шевеление. И сразу остановился. Тяжело проглотил остатки сухаря, медленно вытащил из ножен палаш и протянул его в сторону большой кучи тряпья. Тихонько и очень коротко свистнул.
Тряпье снова пошевелилось.
— Эй! — громко окликнул я. — Кто там прячется? Выходи, пока я палашом не ткнул!
Никто не отозвался, и тряпки больше не шевелились. Тот, кто под ними скрывался, явно решил притаиться.
— Ну смотри, я тебя предупредил!
Нарочито громко топнув по полу, я сделал решительный шаг вперед. И куча тряпья тут же вздыбилась. В стороны полетели какие-то щепки, рванье, перья. В воздух взметнулась куча пыли, клубы ее ринулись во все стороны, в том числе и прямо мне в лицо.
Закашлявшись, я отпрыгнул назад, но палаша не опустил, а ладонью помахал перед собой, разгоняя пыль.
Первое, что я увидел — это длинная кривая жердь, конец которой покачивался прямо у моего лица. А уже в следующее мгновение я разглядел, что жердь эту сжимает в руках абсолютно голая девица с очень белой кожей и длинными, почти по пояс, светлыми волосами.
Сколько ей лет, я сразу и не понял. Я у голых девиц возраст плохо определяю — на лице очень сложно сосредоточиться. Но потом все же смог отвести взгляд от торчащей груди, соски на которой были угрожающе нацелены прямо на меня. Взглянув девице в лицо, я понял, что лет ей семнадцать-восемнадцать, или около того. Взрослая совсем девка, в общем. Худая только очень. Болеет, наверное…
— Эй, ты чего? — сказал я, ловя себя на том, что взгляд мой то и дело соскальзывает с ее лица на грудь, а то и ниже. — Чего на людей бросаешься?
— Ты кто⁈ — взвизгнула девка столь пронзительно, что я даже отшатнулся. Оскаленные зубы так и блеснули на меня своей белизной.
— Алешка я! Сумароков. Слыхала, должно быть, про род наш древний?..
— Какой еще род? — сквозь зубы прошипела девка и качнула жердью. Да так, что та едва не царапнула мне нос.
— Я же говорю: Сумароковы мы! Неужто не знаешь?
Девка снова оскалилась.
— Зачем тебе меч?
Она легонько стукнула жердью по кончику палаша. Странный какой-то вопрос. Или же я ее неправильно понял?
— Это палаш, — поправил я.
Она снова качнула жердью.
— Зачем тебе палаш?
— Честь свою защищать, — недоуменно ответил я. — И жизнь…
Я опустил клинок. Подумал немного и спрятал его в ножны.
— Вообще, это отцовский палаш, я редко его беру. У меня и своя шпага имеется.
— Шпага?
— Ну да… Послушайте, сударыня, вы бы прикрылись! Я вижу вас всю!
Я действительно видел ее всю. Сквозь многочисленные окна, в которых не осталось ни единого стекла, в помещение лазарета проникало не так много света, но и его было достаточно, чтобы лицезреть эту голую сумасшедшую во всей ее первозданной красе.
Роста она была немалого, макушка ее достала бы мне до губ, стой она ко мне ближе. Нос девицы был тонким, прямым и казался слегка вздернутым, что придавало ее бледному лицу немного детской дерзости. Обиженно надутые пересохшие губы она то и дело облизывала, не отводя от меня напряженного взгляда.
Грудь ее была не очень большой, округлой и напряженной, а темные соски съежились от ночной прохлады. Непроизвольно скользнув взглядом по впалому животу, я поторопился отвести взгляд — долго рассматривать то, что я там увидел, было бы верхом неприличия.
— У меня нет одежды, — ответила девица и опустила наконец свою жердь.