Стекла зазвенели, но выдержали, не осыпались. А гардина вспыхнула. Рассыпая проклятья, я вскочил с кровати, подбежал к окну и несколькими рывками сбросил ее на пол. Принялся тушить, топчась по ней ногами. Потом схватил со стола кувшин и выплеснул из него воду на остатки пламени. Огонь потух окончательно. Тогда я, кашляя от дыма, распахнул окно настежь, схватил свою шляпу и принялся махать ею, чтобы прогнать чад из комнаты.
Вскоре ко мне заглянул и Гаврила. Он морщился от дыма и помахивал перед лицом ладошкой.
— А начадил-то, барин, начадил! — возмутился Гаврила. — Опять своими шарами огненными баловался?
— Баловался, Гаврила, баловался, — сокрушенно признался я.
— И поди опять уснул?
— Уснул, Гаврила, уснул…
Схватив в охапку еще дымящуюся гардину, Гаврила немедленно выбросил его в распахнутое окно.
— Ты так весь дом когда-нибудь спалишь, барин, — сказал слуга, качая головой. — Сколько же можно глупостями заниматься? Вот сдам тебя светлейшему князю, и отправишься ты в Тартарию на долгие годы! Будешь там тайгу поджигать!
— Не сдашь, Гаврила, — помотал головой я.
— Это почему еще?
— Потому как любишь ты меня. И скорее сам в пекло отправишься, чем светлейшему меня отдашь.
— Тьфу ты! — Гаврила плюнул в окно. Погрозил мне пальцем. — Смотри мне, Алешка — что б больше никакого баловства с огнем в доме не было! Сгубишь ведь всех. И без дома останешься.
— Больше не буду, — пообещал я.
Уже начинало светать. Пора было собираться в дорогу. Тем более, что весь сон с меня как рукой сняло.
Пока я седлал лошадь, подоспели Потемкин с Вяземским. Приехали они разными дорогами, а встретились неподалеку от моего дома, сразу же сообразив для какой цели каждый из них тут очутился. И, особо не разговаривая, мы двинулись в путь.
Чтобы не уснуть, Потемкин принялся развлекать нас с Петрушей стихами собственного сочинения. Я ему люто завидовал, поскольку сам сочинять стихотворные вирши таланта не имел. А порой так хотелось им обладать!
Вот, к примеру, живет на свете барышня, к которой ты не равнодушный, но она ничего о твоих чувствах не знает. И тогда ты посылаешь ей письмо без подписи, а там — рифмы, рифмы, рифмы! И слог такой высокий, которого ни одно девичье сердце выдержать не сможет. А ты ей следом — второе письмо. И третье! А она к этому моменту уже и сама от тебя без ума, потому как девицы имеют свойство влюбляться не в настоящих людей, а в свои собственные представления о них.
Впрочем — что уж тут греха таить — мужчины порой поступают точно так же. С той лишь разницей, что в мужских фантазиях девушка обязательно должна быть красавицей.
И вот потом ты предстаешь перед ней — весь такой статный, в камзоле новеньком, с батюшкиным палашом на поясе: «Добрый вечер, сударыня!» А она такая в ответ: «Ах!»
Да-а, жаль, конечно, что я даром поэтическим обделен. Порой он более востребован, нежели дар магический…
И тогда я сказал, обращаясь к Потемкину:
— А придумай-ка мне, друг Григорий, хорошую рифму к слову «Катерина».
— Это ты про свою кузину что ль? — тут же усмехнулся противный Гришка.
— Какая тебе разница⁈ Ты же поэт! Твое дело рифмы придумывать. Вот и придумай, коль друг тебя просит.
— Ну хорошо, как пожелаешь…
И с этими словами Потемкин глубоко задумался.
— «Дубина», — неуверенно подсказал ему Вяземский.
— Петруша, помолчи! — прикрикнул я на него. — Что это за рифмы у тебя вульгарные? Такие рифмы для поэзии совсем не годятся.
Мы двигались по дороге в одну шеренгу: в центре Вяземский, по левую руку от него ехал Гришка, а по правую — я.
— Хорошо, хорошо, не горячись! — воскликнул Вяземский. — Это же просто рифма. Могу и другую придумать…
И он замолчал, точно так же как и Гришка, погрузившись в размышления.
— «Скотина»! — радостно объявил он немного погодя, вскинув кверху палец.
Я весь негодовал.
— Право слово, Вяземский, еще одна такая рифма, и я тебя прямо здесь заколю! Ведь есть же какие-то нормальные рифмы. Правда, Григорий?
Громко шмыгнув носом, Гришка пожал плечами.
— Мне от усталости ничего в голову не приходит, только одна «перина». Но, мне кажется, это будет какое-то пошлое стихотворение.
— Да как же так-то⁈ — возмутился я. — А еще поэтом себя называешь!
— Ты сам-то придумай!
— Да легко! — закричал я. Затряс руками, подбирая слова. — «Цветок жасмина»! «Сладкая малина»! «Светящая лучина»!
— «Штанина»… — грустно подсказал Вяземский.
— Петруша! — заорал я на него. — Ты больше не играешь с нами в рифмы!
Возмущению моему не было предела, и некоторое время мы ехали молча, дуясь друг на друга. Потом Потемкин спросил, как ни в чем не бывало: