В овощных и фруктовых рядах торговали в основном продавцы с южных земель, и в глазах здесь пестрило от изобилия. Не удержавшись, я купил пару дорогущих апельсинов, подумав, что Катерина этому страшно обрадуется, но она отнеслась к этому факту на удивление спокойно. Я бы даже сказал — равнодушно. Словно апельсины присутствовали на ее столе каждый день.
А может быть она просто не знала, что это такое, потому и не придала им никакого значения? Подумала должно быть, что это просто яблоки такие необычные…
Однако дыни нам нигде не встречались. Мы обошли все ряды, но не нашли ни одной. Тогда двинулись по рядам на второй раз, расспрашивая торговцев, но они в ответ только плечами пожимали: нет, мол, дыни. Купите лучше яблоки…
Один торговец, который очень коряво говорил по-нашему и был наряжен в полосатый халат, выслушал Катерину, вручил ей в подарок персик и объявил:
— Был у меня дыня. Сладкий, как твой голос! Вчера все продал.
— Все? — не поверила Катерина.
— До единой! — подтвердил торговец.
— И даже гнилых не осталось?
— Эй! — воскликнул торговец. — Зачем такой красивый девушка гнилой дыня⁈ Съешь лучше персик!
Катерина обернулась ко мне и покачала врученным ей персиком перед самым моим носом.
— Никогда не ешь на рынке не мытые фрукты, — сказала она строгим голосом. — Понял?
— Понял, — сказал я. — Не буду.
— Уважаемый! — вновь обратилась к торговцу Катерина. — Нас интересуют испорченные дыни. У тебя должны были остаться, я уверена. Мы купим их у тебя по цене одной нормальной дыни. — Она показала ему палец. — Одной, понял? Но только если на них есть плесень!
Торговец задумался на мгновение, произвел в голове какой-то подсчет и сразу зычно крикнул кому-то вдаль. К нему тут же подбежал мальчишка лет пятнадцати в таком же полосатом халате и занял его место за прилавком. А сам торговец направился куда-то меж рядов, поманив нас за собой рукой.
Мы двинулись следом, выбрались за торговые ряды и вскоре оказались у большой повозки, обтянутой серой парусиной. Из-под колес торчали деревянные клинья. От повозки пахло сладостью и забродившим соком. Внутри сидела сильно загорелая женщина с двумя детишками, мал мала меньше.
Недолго думая, торговец запрыгнул в повозку, они с женщиной перекинулись парой фраз на своем языке, а затем торговец вытащил наружу изрядно намокший снизу мешок, в котором что-то лежало.
— Дыни! — объявил торговец, глядя на Катерину. — Сладкий, как твой голос.
— Да слышала я это уже! — Катерина заглянула в мешок. Хмыкнула. — Плесень есть. Годится. Алешка, дай ему монетку!
Расплатившись с довольным торговцем и забрав у него мешок, мы вернулись к своему экипажу. Гаврила здесь уже жевал пирожок с капустой, перепачкав жиром свою рыжую бороду. Бросив мешок с дынями ему под ноги, я помог Катерине взобраться в экипаж, а затем и сам сел рядом.
Путь к особняку графа Румянцева был неблизким, потому я решил сперва заехать домой, оставить там Катерину с ее гнилыми дынями, а затем уже отправляться по служебным делам. Так мы и поступили. Правда, мне пришлось еще раз сбегать на рынок и купить бутылку уксуса и узелок рыбной муки, но на этом с покупками было покончено, и мы пустились в обратный путь.
По дороге я все-таки не выдержал — уснул, сложив голову Катерине на плечо. Она и не возражала. Так и добрались до дома.
Проводив Катерину, вместе с ее дынями и прочими дарами Финского рынка, я велел Гавриле отвезти меня в особняк Румянцевых. По пути снова задремал, но это пошло мне только на пользу. Хоть какой-то отдых, а то сознание у меня уже порой само собой отключалось, и я не в силах был распознать, где находится явь, а где сон.
Иной раз казалось мне, что в экипаже рядом со мной сидит куратор Амосов и приговаривает: «А не забыл ли ты, Алешка, что нынче вечером у тебя экзамен по эфирной магии? И потому после заката тебе надобно явиться в дом раджи Матхая Мукержи, чтобы он переправил тебя в условленное место?»
А я отвечал: «Помню, Петр Андреевич, как же не помнить?», хотя понимал, что сейчас нахожусь в своем экипаже и направлюсь в особняк графа Румянцева, и никакого Амосова рядом со мной быть не может.
Но второе видение мне понравилось гораздо больше. Потому что привиделась мне на этот раз Катерина. Одета она была не голубое платье с туго затянутым корсетом, а всего лишь в полупрозрачный розовый пеньюар, сквозь который я почти видел округлые контуры ее девичьих форм. На груди он слегка оттопыривался ее напряженными сосками, но, ниспадая ниже, прилипал к животу, так что была видна затененная впадинка ее пупка. А в просвет между стройных ног, повторяющий очертания внутренней стороны ее бедер, я даже заглянуть боялся. Потому как сердце у меня вдруг принялось долбиться в грудную клетку с такой силой, будто и вовсе пыталось выскочить наружу.