Я терпеливо ждал. Минуту, две, три. Потом Шепелев остановился и воззрился на меня пустым взглядом.
— Вот что, Алешка… Ступай-ка ты домой. И без моего приказа ничего не предпринимай, ясно тебе?
— Точно так, Яков Петрович.
— Повтори, паскудник!
— Без вашего приказа ничего не предпринимать! — гаркнул я, вскочив на ноги.
Шепелев покивал:
— Вот теперь вижу — понял. Все, проваливай.
Глава 26
Странные записки Катерины Романовой
Домой я добрался примерно через час. Рыжего расседлал и запер в конюшне, а сам неслышно поднялся в свою комнату, разделся и упал на кровать, словно ратник, сраженный стрелой на поле брани. Рухнул на спину и долго не шевелился, бессмысленно таращась в темноту потолка.
Что же это получается? Про первые две мои версии можно благополучно забыть. Точнее, совсем забыть можно версию графини Румянцевой, где виновником всего выставлялся сам князь Бахметьев.
И слава Богу! Он хорошо отзывался о моем батюшке, героем его считал. Где-то они вместе служили государю, вместе рубились с врагами всякими. Наверное, и один ломоть хлеба доводилось есть. Не хотелось бы мне, чтобы такой человек оказался трусливым хитрецом, который насыпал в пистолет малую толику пороха и выстрелил в самого себя, для того, чтобы никто не подумал, что это он убил благородного графа Румянцева.
А что касается первой версии, то теперь я уверен: оба выстрела сделал именно граф. В Бахметьева и в самого себя. Но сделал он это не по своей воле, а по велению подсадной сущности, которая руководила им в ту минуту. И кто ему эту сущность подсадил, тот и виновен в этом преступлении.
Прикрыв глаза, я попытался представить себе, как происходили все эти события.
Вот гости начинают съезжаться на ассамблею. Одна карета подъезжает к воротам, за ней другая. Господа выходят, лакеи суетятся, кареты отъезжают, их место занимают другие.
А вот и черная карета с узкими окнами и решеткой на крыше. У ворот она не останавливается, сразу отъезжает подальше. Закутанный в плащ человек спрыгивает с запяток и немедля направляется в сторону ворот. Вот его останавливает дворецкий Силантий в шитой золотом ливрее, просит предъявить пригласительный билет. Но билета у этого человека нет.
И что же он делает? Без билета пройти невозможно, тем не менее он прошел. Значит… Я представил себе, как он подносит к лицу дворецкого свою ладонь, абсолютно пустую, и говорит завораживающим голосом: «Это мой пригласительный билет. Он подписан лично сиятельным князем Бахметьевым».
Эфирная магия, проще простого! Силантий тупо пялится на пустую ладонь, а затем пропускает человека. И тот идет прямиком к тому месту, где несколько часов спустя произойдет преступление.
Но для чего? Что ему там делать?
Я вновь резко открыл глаза. Да, в этот час делать ему там совершенно нечего. Кроме разве что одного…
Вот он проходит вдоль зеленой изгороди к тому самому кусту, на котором мы с Вяземским и обнаружили труп графа Румянцева. Останавливается. Достает из-под своего плаща два заряженных пистолета и прячет их у самых корней. Дождя не было уже довольно давно, трава сухая и можно не опасаться, что влага проникнет внутрь, и порох отсыреет. К тому же лежать им там не долго.
После этого человек уходит. Выйдя за ворота, он садится в карету. Там его терпеливо дожидается светлейший князь Черкасский. Человек докладывает ему, что дело сделано, пистолеты находятся в условленном месте. Князь отпускает его, и человек тут же уходит.
А что же светлейший? Он продолжает сидеть в карете и терпеливо ждет. Один час, другой, третий. И когда подходит нужный момент, князь вдруг распрямляется на сидении и запрокидывает голову, закрыв глаза. Примерно так же, как это делал куратор Амосов, когда подсадил ко мне в голову свое собственное сознание.
И в это же самое мгновение граф Румянцев Александр Никифорович перестает быть самим собой. Дождавшись, когда начнется фейерверк, он подходит к сиятельному князю Бахметьеву и просит его отойти с ним в сторону от царящего здесь шума, сославшись на то, что дело не терпит отлагательств.
Они отходят за зеленую изгородь. И уже здесь граф Румянцев достает из-под куста пистолеты, одну пулю послушно выпускает в князя, а вторую всаживает себе в голову. Должно быть, его собственное сознание все еще пытается бороться с подсадной сущностью, но он понимает, что в этой борьбе он проигрывает. И потому трижды произносит прежде, чем спустить курок: «Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси и помилуй!»
Гремит выстрел. Пуля пробивает графу голову и выходит наружу, оторвав ему нос. Несмотря на это, несчастный Румянцев не умирает мгновенно, он еще успевает закричать от страшной боли. Ударом пули его отбрасывает в кусты, он повисает на ветвях и уже там отдает богу душу.