Второй дровосек. Ее тело было для него, а его — для нее.
Третий дровосек. Найдут их и убьют.
Первый дровосек. Но они уж, наверно, смешали свою кровь, и теперь это два пустых кувшина, два высохших ручья.
Второй дровосек. Небо заволокло тучами, и луна, пожалуй, не проглянет.
Третий дровосек. Жених отыщет и без луны. Я его видел. Он летел, как гневная звезда. Лицо у него было пепельно-серое. На нем написана судьба его рода.
Первый дровосек. Судьба быть убитым посреди улицы.
Второй дровосек. Вот-вот!
Третий дровосек. Думаешь, они вырвутся из круга?
Второй дровосек. Трудно. Вокруг на десять миль ножи и ружья.
Третий дровосек. У него добрый конь.
Второй дровосек. Но он везет женщину.
Первый дровосек. Мы уже близко.
Второй дровосек. Раскидистое дерево. Но мы его скоро срубим.
Третий дровосек. Вот и луна всходит. Поспешим.
Слева начинает светлеть.
Первый дровосек.
Вот луна, луна восходит,
у нее большие листья.
Второй дровосек.
Первый дровосек.
Ах, луна, в листве зеленой
как ты все же одинока!
Второй дровосек.
Серебро — в лице невесты.
Третий дровосек.
Ах, луна, не будь жестокой!
Ты оставь любви густую
темноту ветвей склоненных.
Первый дровосек.
Не смотри же так печально
и оставь любви густую
темноту ветвей склоненных!
Уходят. Слева, там, где свет, появляется Луна в виде молодого дровосека с бледным лицом.
Сцена озаряется ярким голубым светом
Луна.
Я — светлый лебедь на реке,
я — око сумрачных соборов,
на листьях мнимая заря,
я — все, им никуда не скрыться.
Кто там в кустах? Кто там вздыхает
средь диких зарослей долины?
Луна забросила свой нож,
и он повис во мгле туманной.
Он соглядатай верный мой,
он хочет скорбью стать кровавой.
О, дайте мне войти! Я зябну
на стенах и на хрупких стеклах!
Откройте кровли и сердца мне,
где я могла б теперь согреться!
О, как мне холодно! Мой пепел,
подобный сонному металлу,
свой ищет пламенный венец
на высях тор, средь спящих улиц.
Увы, мой белый луч ложится
на плечи яшмовые снега,
и не находит он приюта
в воде озер, холодной, жесткой.
Но этой ночью кровью злой
мои опять зажгутся щеки,
и кровью брызнут тростники
на плащ широкий вихрей горных.
Пускай не будет им ни тени,
ни места, где б могли укрыться!
О, я хочу проникнуть в сердце
и в нем согреться! Дайте сердце —
пусть грудь ее оно покинет
и растечется по горам!
О, дайте мне проникнуть в сердце,
проникнуть в сердце…
(Ветвям.)
Не хочу
я тени. Пусть мои лучи
проникнут всюду, пусть средь темных
стволов горит их свет и шумом
наполнит лунным эту тьму,
пусть этой ночью алой кровью
опять мои пылают щеки,
пусть кровью брызнут тростники
на плащ широкий вихрей горных.
Кто скрылся там? Вам говорю я:
уйдите! Нет, им здесь не скрыться!
Заставлю я пылать коня
всей лихорадкою алмазов.
Луна исчезает за деревьями, и сцена снова погружается в мрак. Входит Нищенка, закутанная в легкую ткань темно-зеленого цвета. Она босая. Лица ее почти не видно из-за складок ткани.
Нищенка.
Вот Луна уходит, а они все ближе.
Здесь предел дороги. Шум реки бегущей
с темным шумом рощи заглушат мгновенно
вопль тоски предсмертной. Я бродить устала.
Пусть сундук откроют. Нити белой пряжи
на полу холодном одинокой спальни
ждут тела их. Вижу, вижу, как на шее
рана вдруг открылась. О, пускай же птицы
на ветвях притихнут, соберет пусть стоны
ветер перелетный и промчится с ними
над покровом мрачным рощ оледенелых,
пусть он похоронит их во льну кудрявом.