— Незачем, матушка. И так всю зиму сиднем просидели, прогуляемся лучше пешком. Тем более, что моцион вам полезен, — Кати улыбнулась.
— Вот непоседливая егоза, — мать с нежностью взглянула на дочь. — Понимаю, чего тебе гулять охота. Думаешь, не вижу, как на тебя кавалеры поглядывают? И в кого ты такой красавицей уродилась?
— В вас, конечно! Вы у меня краше любой местной знатной дамы выглядите!
— Эк ты загнула, душенька! Приятно, конечно, но только в тебе больше от батюшки твоего, Панкрата Васильевича. Ты не смотри, что сейчас он лысоват, да седину в усах отрастил. А двадцать лет назад он знаешь, какой красавец был! Черноокий молодой поручик, разбивший все сердца в нашем уезде. — Ульяна Назаровна мечтательно подняла глаза к небу. — Всем разбил, а достался мне одной.
— То-то я смотрю, что вы следом за батюшкой везде ездите! — смеясь, ответила Кати. — Переживаете, как бы снова кому сердце не разбил.
— Эх, Катерина Панкратовна, ничего-то вы в жизни ещё не понимаете. Мы ж с Панкратушкой уже давно как иголочка с ниточкой. Куда он — туда и я. Знаешь, как важно человеку, состоящему на службе у государыни, быть в уверенности, что везде его ждёт домашнее тепло и любовь близких. Тогда и служба не в тягость, — мать вздохнула и с хитринкой взглянула на притихшую дочь. — Но вообще-то, да. За мужьями глаз да глаз нужен, чтобы шею ненароком не свернули на красоток глядючи. Вот замуж скоро выйдешь — сама и поймёшь всё.
— С чего бы это мне замуж скоро выходить, — фыркнула девушка. — У меня и женихов-то нет.
— Будут, душенька, будут. Я ж про отъезд на лето в Тополиное не зря разговор завела. Мы с батюшкой твоим уж про всё поговорили. Сосед у нас там вдовый, а ещё совсем молодой мужчина. К тому же хозяйственный. Потом к Наталье Григорьевне сын должен приехать с двоюродным братцем, и у Лукиных сынок подрос. Может, ещё кто найдётся. Мы, как приедем, обеды званые дадим. Пора твою жизнь устраивать, да как у всех нормальных людей, а не гарнизонную.
— Так вы замуж меня решили выдать и закрыть где-нибудь на хуторе, — с огорчением произнесла Кати. — А как же вы с батюшкой? Ведь любите же друг друга, заботами окружаете. Разве не гарнизонная жизнь у вас? Неужто так плоха?
— Так-то оно так, душенька. Но маета это одна. Хлопот с переездами не оберёшься, лучшие годы на чужбине проходят. Вот идём с тобой сейчас по Варшаве. И вроде город велик, красив по-своему, а душа родных просторов просит. Не палат этих каменных друг к дружке прилепленных, а избёнок деревянных, покосившихся. Мужичков своих, бородатых да хмурых видеть хочу. Как по мне, так они приветливее, чем вот эти, длинноусые. Вроде как улыбаются, а в кармане дулю держат.
— Это вам кажется с непривычки, — смеясь, ответила Кати.
Мать с дочерью вышли на Королевский тракт и медленно брели, пропуская спешащих прохожих и поглядывая на проезжающие кареты и пустые повозки возвращающихся со столичного рынка селян. Дома здесь были сплошь двух и трёхэтажные, украшенные вывесками лавочек и питейных заведений. Идти по тракту стало намного проще, почти весь снег был растоптан, под ногами чавкала лишь грязная каша вперемешку с мутными лужицами. Ульяна Назаровна раскраснелась и немного приспустила ленты чепца. За зиму она снова поправилась и выглядела старше своих сорока двух лет. С гордостью она поглядывала на хорошенькую дочь и радовалась, что та удалась в отца, продолжавшего оставаться в хорошей физической форме к пятидесяти годам. Ульяна Назаровна никогда не была довольна своей внешностью. Ей не нравились её серые глаза, чуть вздёрнутый нос, в молодости покрытый веснушками, и тонкие, словно поджатые губы. И тёмно-русые волосы приходилось всё время накручивать на букли, чтобы укладывать в причёску, а у Кати они вились крупными локонами, как у Панкратушки в молодости.
Женщины проходили мимо двухэтажного здания с корчмой на первом этаже, как вдруг дверь заведения распахнулась, и оттуда вывалился довольно прилично одетый мужчина с чёрными взлохмаченными усами. Не удержав равновесия, он рухнул прямо под ноги Кати и Ульяны Назаровны, заляпав их крошками грязного снега.
— Это что вы себе позволяете, любезный? — гневно вскричала мать Кати. — Поаккуратнее надо!
Что-то бормоча, мужчина приподнялся, окинул мутным взглядом пьяного человека отряхивающуюся Ульяну Назаровну, но вместо извинений вдруг громко и грязно выругался по-польски. Кати побледнела и отшатнулась, а у побагровевшей Ульяны Назаровны от возмущения взыграла кровь. Жизнь в гарнизонах научила её не давать спуску наглецам и хамам.