— Вы признаетесь?
— А почему бы и нет? За место я заплатил, взяв в Марселе билет второго класса. Шику в этих вагонах никакого, деревянные скамьи, вот и все. В Париж я приехал утром двенадцатого.
— В этом тоже сознаетесь?
— Разумеется! У меня нет ровно никакой причины скрывать это.
Господин де Жеврэ открыл ящик своей конторки, вынул оттуда корсиканский нож, данный Казневом по возвращении из поездки в Марсель и Дижон, и, показывая Оскару, спросил:
— Знаете вы эту вещь?
— Мой нож! — воскликнул носильщик, вне себя от удивления.
— Так вы узнаете?
— Еще бы! Он мой! Я его купил в Марселе в магазине на набережной Братства и недоумеваю, как он попал в ваши руки и как вы догадались, что он принадлежит именно мне…
— Вы недоумеваете?
— Вполне естественно, так как я его потерял, к несчастью.
— А! Вы его потеряли?
— Вы сами это видите, если он у вас.
— Где вы его потеряли?
— В Париже.
— Не в вагоне ли первого класса?
— Ни в коем случае! Я не так богат, чтобы разъезжать в первом классе.
— А мы имеем основание думать иначе!
— Не понимаю.
— В самом деле?
— Честное слово! Слово честного французского гражданина, пользующегося всеми своими гражданскими и политическими правами.
— Ну уж это слишком дерзко! — воскликнул господин де Жеврэ. — Мы знаем истину: вы — убийца господина Жака Бернье.
Оскар подпрыгнул на своем стуле.
— Я!… Я!… — бормотал он с искаженным от волнения лицом. — Я — убийца! Горе тому, кто осмеливается это говорить!
— Этот нож, оставленный вами в ране вашей жертвы, говорит против вас!
Носильщик растерянно смотрел на судью, который продолжал:
— Вы не признаетесь, что в ночь на двенадцатое декабря убили путешественника по дороге из Марселя в Париж?
— Как! Того барина, которого я видел в вагоне по прибытии на вокзал? Меня обвиняют в его убийстве?! Вот так история! Но, черт возьми, я стану защищаться!
— Каким образом? Не признались ли вы, что купили нож в Марселе?
— Я сказал, потому что это правда.
— Вы останавливались в Дижоне, следя шаг за шагом за господином Жаком Бернье.
— Этого я не говорил, Жака Бернье не знаю и в первый раз слышу его имя, к тому же я никогда не был в Дижоне, никогда! Я только проезжал мимо него на поезде.
— Следствие докажет как раз противоположное.
— В таком случае у полиции удивительные очки, если она меня видела в тех местах, где я отродясь не бывал.
— Что вы делали в Марселе?
— Ничего. Я там был проездом.
— По дороге из Парижа?
— Да нет, вовсе нет… Я возвращался из Африки, где пробыл три года.
— Доказательства?…
— Доказательства! Уж, конечно, не здесь я могу их представить. Поезжайте в Алжир, и там их добудете целую кучу. Я приехал в Марсель восьмого декабря, а уехал десятого.
— Вам докажут противное! Что вы сделали с чемоданом, украденным у вашей жертвы?
— Как не было у меня жертвы, так нет и чемодана. Никого я не убивал, ничего и не воровал.
Господин де Жеврэ снова открыл ящик и вынул оттуда бумажник Жака Бернье, принесенный накануне Сесиль и Пароли.
— Узнаете этот бумажник? — спросил он Оскара Риго.
— Никогда не видел и не знаю, — ответил носильщик, осмотрев бумажник.
— К чему запирательство ввиду полной очевидности? — возразил следователь. — Советую вам сознаться теперь же. Только искреннее признание может вызвать с нашей стороны некоторое снисхождение.
— Господин судья, как вы хотите, чтобы я признался в тех преступлениях, которые не совершал? Я тогда ни к чему не был бы годен и стал бы противен не только вам, но и самому себе.
— Итак, вы вступаете в бой с правосудием, но знайте, что правосудие, имея на своей стороне истину, одержит победу.
— О, что касается этого, я не верю…
— Мы вас победим посредством признаний вашей соучастницы.
— Моей соучастницы? — повторил носильщик, думая, что бредит наяву.
— Да, той женщины, которая вам приказала действовать и заплатила за преступление; ее имя — Анжель Бернье. Неужели вы скажете, что и ее не знаете?
— Разумеется, скажу! Не знаю ни Анжель Бернье, ни Жака Бернье.
— В каком отеле вы останавливались в Марселе?
— В «Алжире».
— Лжете!
— Если не там, то где же?
— В отеле «Босежур».
— Сведите меня на очную ставку с содержателем этого отеля, и тогда увидите, узнает ли он меня. Я требую следствия!…
— Оно уже произведено, и все улики против вас.
— Господин судья, если я такой злодей, пусть меня сейчас же зарежут.
— Знаете ли вы это? — продолжал господин де Жеврэ, показывая Оскару обломок синего карандаша.
— Это кусочек карандаша…
— Который принадлежал вам?
— Нет, господин судья.
Следователь вынул из ящика распечатанное письмо, потерянное Сесиль, и сказал:
— Неужели вы отопретесь, что обладали этим письмом и подчеркнули карандашом главные фразы, именно те, которыми руководствовались в выполнении преступления?
— Не признаюсь и буду отпираться даже под топором палача.
— Вы все еще отказываетесь указать ваше место жительства?
— Нет, черт возьми! Я не отказываюсь!… Обвинение в убийстве! Ничего хуже этого не может со мной случиться! Идите в мою квартиру, вы этим доставите мне удовольствие! Идите, господин судья, и допросите хозяина. Он вам ответит, что я у него с двенадцатого декабря, то есть со дня моего приезда в Париж, и прописался не под вымышленной фамилией. Я ничего не боюсь, как видите!
— Говорите же, наконец, ваш адрес!
— Бульвар Батиньоль, в «Petit-Hotel».
Письмоводитель записывал все показания Оскара Риго. Затем господин Жеврэ приказал двум полицейским:
— Отведите этого человека в префектуру и поместите в одиночную камеру.
Носильщик вышел из кабинета с низко опущенной головой и искаженной физиономией. Его беспокойство переходило в отчаяние. Господин де Жеврэ, оставшись с начальником сыскной полиции, сказал:
— Я велю подать две кареты: в одну сядем мы с вами, а в другую — два агента и поедем для осмотра квартиры в «Petit-Hotel на бульваре Батиньоль.
— Позвольте вас спросить, как вы думаете поступить с Анжель Бернье? Она с дочерью возвращается в Париж сегодня!
— Я отдам приказ ее арестовать, но спешить незачем.
Следователя перебили докладом, что кареты поданы.
— Поедемте, по дороге заедем в префектуру за вашими агентами.
Эмме-Розе становилось все лучше и лучше, и потому ничто не мешало матери и дочери уехать. Они собирались отправиться на одном поезде с Рене. Молодой человек займет место радом с ними и будет их кавалером до самого Парижа.
Как редко случается, все произошло так, как было предположено, и в назначенный час все трое уехали. Их провожали господин Дарвиль и доктор, ушедшие с вокзала только после отхода поезда. Анжель горячо благодарила их за нежные заботы и радушное гостеприимство.
В одиннадцать часов утра поезд прибыл в Париж. Тряска в пути чрезвычайно неприятно подействовала на девушку. Через полчаса езды у нее уже возникла сильная головная боль, и в то же время ей казалось, что нечто вроде вуали застилает ей глаза.
Анжель, напуганная болезненным состоянием дочери, не в состоянии была заниматься своим спутником. Однако, когда до Парижа оставалась только одна станция, она сказала:
— Мы скоро расстанемся, monsieur Дарвиль. Позвольте вас поблагодарить еще раз от всего сердца за спасение моей крошки. Вы знаете мой адрес: улица Дам, 110. Если занятия вам не помешают, приходите повидаться — я буду очень рада…
Рене Дарвиль с живостью ответил:
— Сочту своим долгом навестить mademoiselle Эмму-Розу.
Молодая девушка протянула ему руку.
— А вы нам сообщите, как поживает ваш друг господин Леон, не правда ли? — спросила она со слабой улыбкой.