— И вы будете иметь успех, mademoiselle, — подтвердил суфлер, пряча в карман десять франков. — Вы были неподражаемы на репетициях. И это не мое личное мнение, а общее.
— Вы думаете, что я могу затмить Дарнала? — спросила сияющая Жанна.
— Разве может кто-нибудь обратить на него внимание, когда он будет стоять рядом с вами?
— Конечно, ведь он не более как простой фигляр.
— А у вас есть священный огонь.
Вся покраснев от удовольствия, гордо подняв голову, принимая эти корыстные отзывы за чистую монету, Жанна направилась к занавесу на авансцену и принялась смотреть в маленькую дырочку, проделанную в полотне и оправленную в металлический кружок. Она хотела посмотреть, приехал ли доктор Пароли.
Во всем театре только одна ложа оставалась пустой.
Прошло несколько секунд, и Жанна увидела, что дверь этой ложи отворилась и в нее вошел Пароли в сопровождении каких-то двух мужчин, одетых в черное.
«Директора! — подумала она. — Они сдержали слово! Он действительно человек с весом».
И как ни велика была ее уверенность в себе и в своем громадном таланте, все же в эту минуту будущая звезда не могла не чувствовать некоторого волнения.
Позвонили уже в третий раз.
Режиссер посмотрел на часы, убедился, что мебель и аксессуары на месте, и, удовлетворенный, звонким голосом крикнул стереотипные слова:
— Messieurs и Mesdames! На места к первому акту!
Жанна вернулась за кулисы и стала ждать своего выхода.
Раздались три удара, и после коротенькой увертюры занавес взвился: началась пьеса.
В зале ожидали появления Жанны Дортиль.
Когда она вышла, ее встретил гром аплодисментов, раздавшихся преимущественно из партера и третьего яруса. Будущая звезда почувствовала даже легкое опьянение, совершенно забыв, что она за них заплатила.
Она начала играть, уверенная в себе, но игра ее отличалась такой манерностью, вычурностью, она была так нелепа, что в зале кое-где послышался смех. Подруги и бульварные друзья Жанны подсмеивались исподтишка.
Жанна, однако, ничуть не сконфузилась. Напротив, апломб ее усилился, и первый акт закончился без особенных затруднений.
«Это все Дарнала устроил! — утешала себя актриса. — Он подводит интригу из зависти! Но уж не взять ему надо мной верха! Никогда! Ведь за меня будет вся публика!»
В антракте все хохотали над дебютанткой — ив ложах и за кулисами.
Но во втором акте смех, вначале сдержанный, становился сильнее и сильнее.
Тогда Жанна, решив бороться с воображаемой интригой, закусила удила и позабыла всякую сдержанность.
После большой сцены из ложи ей бросили один из заказанных ею двадцатипятифранковых букетов.
— Вот чудо-то! — крикнул кто-то в райке. — Уж лучше бросили бы охапку сена!!
Третий и четвертый акты прошли сравнительно спокойно, хотя публика не пропускала ни одного удобного случая, чтобы потешиться над злополучной актрисой.
Последняя, выведенная из себя такой продолжительной пыткой, буквально дрожала от гнева.
Ей оставался только последний акт, чтобы подняться во мнении публики и заставить умолкнуть тех, кого она по простоте души считала низкими интриганами, одним словом, чтобы обратить поражение в полную победу и торжество.
Так как ей надо было сменить туалет, она поднялась к себе в уборную в сопровождении театральной горничной.
— Боже, дети мои, что за набитая дура эта Дортиль! Она перепортит мне всю сцену в последнем акте! — говорил Дарнала, прогуливаясь в фойе со своими знакомыми.
— Берегись, чтобы она тебя не ослепила! — сказал ему один из товарищей.
— Будь спокоен, я посоветую ей быть потише, перед тем как пойти на сцену.
Машинисты меняли декорации.
В половине девятого Луиджи велел отворить кабинет доктора Пароли, взял узел и вышел из больницы. Карета, за которой он сходил раньше, ожидала его около дверей.
Приехав на улицу де Курсель, он взял узел под мышку, отослал карету и вошел в квартиру Пароли через ту дверь, которая выходила прямо на улицу.
Тут он оставался долго, затем вдруг дверь, в которую он вошел, отворилась, и из нее показалась голова в каске пожарного, из-под которой выглядывала красноватая физиономия с длинными усами и эспаньолкой.
Глаза этой таинственной головы внимательно глянули вправо и влево: улица была совершенно пустынна.
Тогда усатый мужчина вышел, запер за собой дверь и пошел по направлению к бульвару мерным и скорым шагом.
Это был Луиджи, переодетый пожарным.
Он пришел в театр и проследовал на сцену. Там уже были пожарные.
— Ничего нового? — обратился он к ним.
— Ничего, коллега, — ответили те, принимая его за одного из новичков.
— Ну и чудесно.
С этими словами пьемонтец дринулся дальше.
Только что установили последнюю декорацию.
Луиджи подошел к занавесу и, как Жанна Дортиль, стал смотреть в залу.
А внизу режиссер уже кричал:
— Messieurs, mesdames, на сцену к последнему акту!
Луиджи, продолжая по-прежнему смотреть в залу, опустил руку в правый карман своих панталон.
В это время подошла Жанна Дортиль.
— Готовы аксессуары? — спросила она. В то же время на сцену вышел Поль Дарнала с другой стороны и спросил:
— Где револьвер?
— Вот он, — ответила Жанна, увидев револьвер на столе.
— Он заряжен? Да. — ответил сам себе комедиант, оглядывая оружие.
Он снова положил его на стол и, обращаясь к Жанне, прибавил:
— Смотри, душечка, будь поосторожнее! Знай, что я очень дорожу своими глазами.
— Однако ты мне, наконец, надоел! — громко крикнула будущая звезда, со злостью топнув ногой. — Я и без тебя знаю, что мне нужно делать!
С этими словами mademoiselle Дортиль повернулась на каблучках и быстро ушла за кулисы; Поль Дарнала поспешно последовал за ней, мнимый пожарный немедленно подбежал к столу, на котором лежал револьвер, вынул из кармана панталон другой револьвер, как две капли воды похожий на первый, и поменял их местами.
Проделав все это молниеносно, он снова подошел к занавесу и через дырочку принялся смотреть в залу.
— Все готово? — крикнул режиссер.
— Да, — ответили ему голоса из-за кулис.
— Я даю знак поднять занавес.
Выйдя на сцену, режиссёр увидел пожарного.
— Берегитесь, служивый, — сказал он, — я сейчас дам знак к поднятию занавеса: вас могут ударить.
Луиджи повернулся, отдал честь режиссеру и вышел не торопясь.
Актеры стояли наготове.
Режиссер стукнул три раза.
В зале было шумно: публика сильно волновалась.
Всюду Жанна Дортиль служила темой для разговоров, и общий голос единодушно признал будущую звезду настолько же отвратительной, насколько и претенциозной.
— Жаль, потому что она действительно замечательно хороша, — говорили самые снисходительные. — Кокоткой она была бы великолепной, но как актриса ровно никуда не годится.
Пароли, вначале очень веселый, хотя и нервной веселостью, после первых актов вдруг стал мрачен, как туча.
Аннибал Жервазони, от которого не ускользнула эта перемена, спросил:
— Что с тобой, Анджело? Ты как будто нездоров?
— В этом случае внешность не обманчива. У меня действительно страшнейшая головная боль.
— Тогда поедем сейчас же домой. Хочешь?
— Нет. Мне бы хотелось подождать конца. После спектакля мы поедем с тобой ужинать, и головная боль пройдет сама собой.
— Как хочешь!
Пока они обменивались этими словами, занавес поднялся.
Анджело стал крайне внимательным.
Он взял бинокль и направил его на сцену, не сводя пристального взгляда с того стола, на котором должен был находиться револьвер, главнейший аксессуар последней сцены. Увидев его в первый раз, Анджело вздрогнул. Отбросив бинокль, он схватился за красный бархат барьера ложи.