Сестра Оскара поклонилась следователю с нескрываемой иронией.
«Ишь ты, какого Лазаря запел, — думала она, кусая губы, чтобы не расхохотаться. — Ловкий комедиант, нечего сказать!»
Следователь удалился.
Анжель снова поблагодарила спасителей дочери и, расцеловав их от всей души, вышла из дома, поддерживая под руку Эмму-Розу.
Товарищ прокурора шел за ними с Леоном и Рене.
Последний, уходя, успел шепнуть Софи:
— До вечера, не так ли?
Она ответила пожатием руки и многообещающим взглядом своих прелестных глаз.
— Поедемте со мной, друзья, — сказал барон, обращаясь к молодым людям, — ваше присутствие мне необходимо.
Приехав на улицу Бонапарт, барон помог выйти из кареты дамам и повел их не в квартиру Анжель, а в свою собственную, пригласив туда и обоих друзей.
— Садитесь, — обратился он к молодым людям, заботливо усаживая Эмму-Розу на диван, около Анжель.
Леон и Рене сели. Фернан де Родиль остался стоять.
Он был страшно бледен, и на его расстроенном лице отражалось сильнейшее волнение.
— Вы, вероятно, спрашиваете себя, — начал он голосом, сильно дрожавшим от волнения, — почему я просил вас приехать? А вот почему! Вы, я думаю, поняли и угадали, что меня и Анжель Бернье связывают тайные узы.
— Барон… — начал Леон.
— Дайте мне сказать, — продолжал Фернан. — Оба вы в душе, вероятно, строго осудили меня. Я обольстил молодую девушку, повторяя ей вечные обещания и клятвы, на которые так щедры мужчины, а затем бессовестно бросил ее, зная, что у нее будет ребенок и что ребенок — мой. В этом я не мог сомневаться, да никогда и не сомневался.
Я все сказал вам о прошлом, теперь будем говорить о будущем. Вы осудили меня и должны видеть, как я искуплю свою вину. Я, в вашем присутствии, становлюсь на колени перед матерью и дочерью и молю их о прощении и забвении.
Барон вынужден был остановиться. Страшные рыдания душили его.
— Фернан, Фернан, — воскликнула Анжель, — я простила вас с того самого дня, когда поняла, что отныне вы решили жить только ради нашего ребенка.
Она тоже не могла выговорить больше ни слова, потому что слезы душили ее и потоками струились по красивому, изможденному лицу.
Барон взглянул на нее с неизъяснимой благодарностью. Потом упал на колени перед Эммой-Розой и, покрывая ее руки слезами и поцелуями, проговорил:
— Ты слышишь, дорогая дочь, что твоя мать прощает меня? Неужели ты не последуешь ее примеру? Неужели ты также не простишь меня?
— Я бы от всей души сделала это, отец, если бы мне было за что прощать вас! Но я могу только любить вас и буду любить от всего сердца!
За этими словами наступило глубокое молчание. В течение нескольких минут слышались только рыдания.
— А теперь, господа, — проговорил барон, садясь между Анжель и Эммой-Розой, — запомните хорошенько, что я вам скажу. В настоящее время Анжель Бернье — моя жена перед Богом, но, как только суд признает ее невиновность, она станет моей женой и перед людьми! Monsieur Леройе! Вы любите мою дочь?
— Люблю ли я ее! — воскликнул Леон, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди.
— А ты, дитя мое, — продолжал барон, — любишь господина Леройе?
— О да, папа, я его люблю всей душой, — просто ответила девушка.
Барон соединил руки молодых людей.
— Обещаю вам, что вы женитесь на моей дочери! Когда ты будешь законной дочерью барона де Родиля, отец Леона первый попросит у меня твоей руки для своего сына.
И барон снова крепко прижал к сердцу дочь.
Леон и Рене остались обедать у товарища прокурора. За обедом все время толковали о визите к окулисту.
На другой день Луиджи и Пароли сидели вдвоем в кабинете последнего. Закончив утренний обход, Пароли позвал к себе Луиджи, который в этот день отпросился из мастерской. Доктор не счел нужным рассказывать своему соотечественнику о встрече с Оскаром Риго, так как ни минуты не сомневался в смерти бывшего носильщика.
— Итак, — говорил Пароли, — несчастный случай в театре Батиньоль не дал повода ни к каким подозрениям, ни к каким комментариям?
— Ни к каким! Дарнала ведь найденыш. Он вырос в воспитательном доме, и поэтому родных у него нет никаких — ни дальних, ни близких. Директриса взяла на себя заботы о похоронах, которые состоятся сегодня, говорят, в грандиозных размерах.
— А что Жанна Дортиль?
— Тут совсем другая история. Молодая особа, очевидно, советовалась с весьма ловким дельцом и теперь заводит процесс с директрисой, возлагая на нее гражданскую ответственность за ранение, так как виной этому — плохой револьвер, принадлежащий администрации. Директриса, со своей стороны, взваливает всю вину на оружейника; но она-то свой процесс проиграет, потому что мой хозяин имеет возможность доказать, что именно этот револьвер был куплен не у него; что же касается Жанны Дортиль, то можно с достоверностью сказать, что эта бойкая особа выиграет свою тяжбу.
— А что она требует?
— Пятьдесят тысяч франков.
— У нее оторвало два пальца?
— Да. Выходит, что она ценит каждый свой палец в двадцать пять тысяч франков.
— А что будет с неигранной пьесой, которую должны были поставить на днях?
— «Преступление на Лионской железной дороге»? Ну, разумеется, кануло в воду. Во-первых, два последних акта еще не написаны, а во-вторых, так как Дарнала не может больше ни написать, ни участвовать в пьесе, то директриса и слышать о ней не хочет.
— Отлично. Ну, а что делается в Ла-Пи?
— Ровно ничего не слышно. Ни слова. Ни звука.
— Что и доказывает, что наша полиция ни к черту не годна. Возможно, она молчит, желая действовать втайне. А впрочем, нам ведь это, в сущности, решительно все равно. Мы ведь вне всяких подозрений. А теперь вот что: подыщи какой-нибудь благовидный предлог и уйди от своего оружейника. Тебе незачем больше работать, так как благодаря мне ты теперь рантье.
— Завтра же пойду к хозяину и скажу, что у меня на родине умер дальний родственник и поэтому я отправляюсь туда получать наследство.
— И чудесно!
В продолжение этого разговора достойные друзья ходили взад и вперед по кабинету.
Подходя к окну, Луиджи каждый раз машинально взглядывал во двор. Вдруг он остановился и, побледнев, глухо вскрикнул.
— Что с тобой? Что ты, с ума сошел, что ли? — с беспокойством спросил Пароли.
Но Луиджи был не в состоянии ответить ни слова. Изумление и ужас так сдавили ему горло, что он буквально онемел. Вместо ответа он протянул руку к окну.
Пароли взглядом последовал за этой рукой и в свою очередь окаменел от ужаса.
Он увидел нечто невозможное, невероятное! Он старался уверить себя, что у него галлюцинация.
Он увидел — или же ему казалось, что он увидел, — Эмму-Розу, потом какую-то незнакомую женщину и троих мужчин. Все они стояли около подъезда и разговаривали с одним из служащих больницы.
Итальянец, шатаясь, отступил назад.
— Эмма-Роза жива! Жива! — в ужасе проговорил он.
Луиджи еле слышным голосом пробормотал:
— Мы погибли!…
— Но кто же спас ее? Кто вытащил ее из Марны? И с нею судебный следователь… Эта женщина… Кто она?
— Анжель Бернье… ее мать… — ответил Луиджи.
— Анжель Бернье свободна!
— Мы погибли, погибли!
Пароли поднял голову.
— Полно! — с силой произнес он. — Только трусы боятся! Надо бороться; что же, будем бороться!
— Но они все идут сюда…
— Успокойся! Иди сюда… скорее!… — Убийца Жака Бернье открыл дверь в темный кабинет и втолкнул туда своего сообщника.
— Я их приму, — продолжал он, — успокойся, Луиджи! Я хладнокровен и выдержу бурю, если только она разразится.