С этими словами Анджело вынул из кармана своего пальто бумажник.
— Так этот бумажник?…
— Принадлежит моему отцу, — закончила Сесиль.
— Уверены ли вы, mademoiselle, ведь такого рода вещи почти все очень похожи, и поэтому нет ничего легче, как ошибиться.
— Тут нет никакого сомнения. Документы не позволяют думать о какой бы то ни было ошибке.
— Что же в нем?
На этот раз ответил Анджело Пароли:
— Во-первых, в нем находится квитанция одного марсельского банкира на сумму один миллион двести тысяч франков. Затем, черновик завещания, составленного господином Вениамином Леройе, нотариусом из Дижона. И, наконец, письмо, написанное покойным господином Жаком Бернье его дочери Сесиль, от первого декабря. Mademoiselle Сесиль говорила мне, что потеряла его.
— Это то самое письмо, которое вы потеряли и в котором было пятьсот франков?
— Да!
Судебный следователь раскрыл бумажник и прежде всего вынул из него квитанцию, которую тут же развернул и пробежал глазами.
— Поздравляю вас, — обратился он к Сесиль. — Я душевно рад, что документ в ваших руках. Он представляет для вас громадную ценность, потому что хранитель состояния господина Жака Бернье по предъявлении этого документа должен будет выдать всю означенную здесь сумму.
Де Жеврэ взялся за другую бумагу.
— А это, — сказал Пароли, — черновик завещания. Прочитав этот документ, я и узнал адрес господина Жака Бернье, после чего немедленно отправился к нему на дом, чтобы лично вручить как бумажник, так и его содержимое. И тогда только я узнал о его трагической кончине и понял всю важность своей находки.
— Да, действительно, она представляет громадную важность.
Де Жеврэ углубился в чтение документа.
Пароли не сводил глаз с его лица и видел, как по мере того, как он читал, лицо его делалось все суровее и суровее.
— Вот странно, — проговорил он, окончив чтение. — Если это завещание приведено в законную силу, то оно отнимает у mademoiselle Сесиль Бернье значительную часть ее состояния в пользу незаконной дочери покойного, госпожи Анжель Бернье!
— Да, сударь, — печально подтвердила Сесиль.
— Известно вам было, что ваш батюшка сделал такого рода завещание?
— Мне никак не могло это быть известно, потому что я даже ничего не знала о существовании моей сестры. В письме отец писал мне, что остановится в Дижоне. Вероятно, дела привели к нотариусу, который и стал ему советовать.
— Это очевидно. Я даже могу прибавить, что, судя по всем признакам, Анжель Бернье, подобно вам, также ничего не знала о завещании.
— Остается узнать, — вмешался Пароли, — существует ли настоящее завещание или же покойный успел только набросать черновик. Но что мне кажется всего страннее, — продолжал итальянец, — и всего необъяснимее, так это письмо, потерянное Сесиль и снова оказавшееся в бумажнике покойного, но уже со знаками, на которые я и позволю себе, сударь, обратить ваше внимание.
— Какие знаки?
— А видите, тут некоторые слова, а местами и целые фразы подчеркнуты синим карандашом.
— Посмотрим.
Судебный следователь вынул из конверта письмо и принялся изучать каждую строчку. Время от времени он сильно хмурился.
Окончив чтение, он воскликнул:
— Агент Казнев угадал верно! Совершенно верно! Для меня это теперь является неоспоримым фактом. Письмо, потерянное Сесиль Бернье, стало своего рода vade mecum для убийцы ее отца. Оно начертало ему маршрут, что вполне доказывается подчеркнутыми фразами. По этому письму убийца заранее знал час, в который покойный должен выехать из Марселя, места, где он будет останавливаться по дороге, часы, в которые он снова пустится в путь… Остальные бумаги были украдены у вашего отца вместе с тремястами пятьюдесятью тысячами франков, которые он вез с собой. Вор потерял бумажник. Он в Париже! В Париже мы и будем искать его и, с Божьей помощью, непременно найдем! Знаете ли, любезный доктор, что вы положительно разыграли роль Провидения! Вы возвращаете моей матери зрение, mademoiselle Бернье — ее утраченное было состояние и, кроме всего, оказываете правосудию громадную, выдающуюся услугу!
— В двух последних пунктах сделал все только случай, — скромно возразил Анджело Пароли.
— Вы слишком скромны! А что, скажите, доктор, — внезапно обратился он к Пароли, — вы не знали раньше Жака Бернье?
— Нисколько. Я не знал и mademoiselle, глубокое горе которой и затруднительное положение тронули меня до глубины души.
— Горе вполне естественное и положение действительно тяжелое, потому что если черновику дана законная сила, то может пройти очень много времени, пока состоится ввод во владение обеих наследниц.
— Mademoiselle Бернье небогата, — заметил Пароли. — Она не может ждать.
— Я осталась совершенно без средств, — подтвердила Сесиль.
— В таком случае, — продолжал итальянец, — я прошу у вас вашей всесильной протекции, чтобы сократить сроки, которые, при всей своей краткости, могут все-таки показаться длинными.
— Несмотря на все мое искреннее желание, я не могу ничего сделать. Прежде всего надо отыскать завещание, если только оно существует, или же добыть положительное доказательство того, что его никогда не было. Затем, если не возникнет никаких препятствий между сонаследницами, наступит очередь нотариусов, которые очень редко делают свое дело скоро, а в большинстве случаев страшно тянут.
Сесиль поднесла платок к глазам, как бы отирая слезы.
— Не плачьте! — с живостью обратился к ней Анджело. — Вам нечего бояться ни нужды, ни лишений до тех пор, пока вам не возвратят принадлежащее вам состояние. Я предлагаю пока, на время, в здании моей лечебницы тихое и покойное убежище и надеюсь, что вы не откажетесь от этого предложения, как не отказались от моей дружбы.
Господин де Жеврэ взял Анджело за руку и крепко пожал ее.
— Какой это высокий поступок, доктор! Вы чуткий, деликатный человек, и я не могу не посоветовать, со своей стороны, mademoiselle принять ваше предложение.
— Я и принимаю его с глубокой благодарностью, — пробормотала смущенная девушка.
— А теперь, так как между вами все устроилось, — сказал судебный следователь, — то я позволю себе, дорогой доктор, задать вам несколько вопросов.
— С готовностью отвечу!
— Вы нашли этот бумажник вчера, не так ли?
— Да, в грязи, на тротуаре улицы Виель-дю-Тампль, почти что против дома пятьдесят восемь.
— В котором часу?
— Около двух. Осмотрев внимательно свою находку, я немедленно отправился к mademoiselle Бернье и из ее уст услышал страшную весть о трагической кончине ее отца.
— В бумажнике не было других бумаг, кроме этих?
— Других не было.
Судебный следователь обратился к Сесиль:
— Хорошо ли вы помните все, относящееся к потере письма?
— Да, сударь!
— И вы по-прежнему уверены, что потеряли его в тот же день, когда получили?
— Уверена. Это было второго декабря.
— Вы потеряли его, когда шли к содержательнице травяной лавки Анжель Бернье, на улицу Дам, в дом сто десять?
— Я полагаю, что это случилось именно тогда.
— А не могло ли случиться, что вы потеряли свою записную книжечку, в которой находилось и письмо, именно у Анжель Бернье?
— Боже мой, это очень возможно! Мне уже и самой приходила в голову та же мысль, но только, уверяю вас, господин следователь, что по этому поводу я не могу сказать вам ничего положительного.
— А это очень жаль, — проговорил сквозь зубы судебный следователь.
Пароли с большим вниманием прислушивался к разговору.
— Может быть, вы имеете некоторые подозрения относительно незаконной дочери Жака Бернье? — внезапно спросил он.
— Подозрения — слишком сильно сказано, но сомнения — да, имею. Впрочем, скоро все это разъяснится.
— Вам удалось напасть на след?
— Нас наведет на след нож, который убийца оставил в груди своей жертвы.