— Значит, я должен быть благодарен вам, а не вы, теперь вы сами видите это! — сказал Пароли, горячо пожимая протянутые руки Ришара де Жеврэ. — А теперь поговорим о том, что вы хотели мне сказать.
— Прежде всего, один вопрос…
— Какой именно?
— Устроили ли вы у себя в доме mademoiselle Сесиль Бернье?
— Да, со вчерашнего вечера она занимает там маленькую комфортабельную квартирку. Она переехала вместе со своей старой служанкой, у которой родилась на руках и которая к ней страстно привязана. Mademoiselle Сесиль не может обойтись без нее.
— Тем лучше! Я был вместе с господином Вениамином Леройе у председателя суда первой инстанции. Завещание несчастного Жака Бернье было вскрыто.
— Оно то же, что и черновик?
То же самое. Оно положено пока в конторе нотариуса Мегрэ, в Париже. Я официально занялся учреждением и составом опеки над mademoiselle Бернье. Да, забыл сказать, что нотариус Мегрэ — корреспондент дижонского нотариуса. Затем я виделся с мировым судьей. Он немедленно позаботится о созыве семейного совета. Формальности будут сокращены и упрощены настолько, насколько это возможно. Расположены ли вы продолжать ваше доброе дело и заботиться об этой девушке, так рано осиротевшей из-за жестокости судьбы?
— На этот вопрос я вам отвечу, а пока мне нужно сообщить вам нечто очень, очень для меня важное.
— Говорите, милый друг. Вы ведь позволили мне называть вас этим именем?
— Оно глубоко радует меня, я горжусь им!
— В чем же дело?
— Вчера, после нашего визита к вам, я имел продолжительный разговор с mademoiselle Бернье, разговор интимный, вроде исповеди. Он был совершенно необходим, так как одно обстоятельство, незаметное для судьи, не могло ускользнуть от моих глаз.
— Серьезное обстоятельство? Какое же?
— Теперешнее состояние mademoiselle Бернье.
— Ее теперешнее состояние? Я вас не понимаю!
— Вы не заметили, какое у нее изнуренное лицо?
— Заметил и приписал это обрушившимся на нее горестным событием.
— А я приписал это другой причине, расспросил ее, и она со слезами призналась…
— В чем?
— В том, что готовится стать матерью.
У судебного следователя вырвался жест изумления.
— Mademoiselle Бернье готовится стать матерью?
— Да, месяца через четыре можно ожидать появления на свет ребенка.
— О, несчастная девушка!
— Да, очень несчастная, и гораздо более несчастная, чем преступная. Единственный и настоящий виновник ее несчастья — человек, у которого нет ни сердца, ни чести, подлец, без зазрения совести воспользовавшийся неведением девушки, ее беззащитностью и слабостью.
— Что это за человек?
— Сесиль Бернье отказалась назвать его имя.
— Почему же она за него не выйдет?
— Потому что в настоящее время она питает к нему столько же отвращения, сколько и презрения. Она судит о нем так, как давно следовало бы судить, и ни за что в мире не хочет стать его женой.
Анджело Пароли глубоко вздохнул и продолжал:
— Хотя я давно подозревал правду, но старался не верить свидетельству собственных глаз, сомневался в том, что было очевидностью. Но, увы, признание Сесиль подтвердило мои подозрения. Бедное дитя созналось в своей ошибке. Я страдал… Жестоко страдал…
Последние слова он произнес дрожащим голосом, со всеми признаками живейшего волнения.
Судебный следователь посмотрел на Анджело с удивлением.
— Вы страдали? — повторил он.
— Больше, чем могу выразить.
— А я думал, что вы знаете mademoiselle Бернье только два дня!
— И вы не ошиблись!
— Значит, у вас была какая-нибудь другая причина интересоваться этой девушкой, кроме обыкновенного человеколюбия?
— Да, у меня была причина.
— Могу я спросить, какая именно?
— Я колеблюсь отвечать вам.
— Да разве я не друг вам? А ведь дружба требует полного доверия!
— Вы правы, и я открою перед вами мое сердце. Но прежде всего скажите, верите ли вы в любовь?
Скептическая улыбка заиграла на тонких губах господина де Жеврэ.
— О какой любви говорите вы?
— Я говорю о союзе двух сердец, двух душ, сливающихся в одну. О любви не материальной, эфирной, почти неземной.
— Это то, что Стендаль называл, кажется, «ударом грома»? По-моему, не допускать этого невозможно, так как люди опытные и много изведавшие по этой части утверждают, что подобная любовь не только существует, но даже очень нередка и замечательно прочна.
— Ну, так вот и меня поразил «удар грома»!
— Mademoiselle Бернье?
— Да.
— Вы! Человек серьезный, человек науки! Да возможно ли это?
— О, я знаю, что это невероятно! Вы можете назвать меня сумасшедшим, безумным, но сердце мое занято навеки. Оно принадлежит 'этой бедной сиротке, и я люблю ее так страстно, что даже ее прошлое не может служить мне препятствием. Несмотря на ее увлечение, я уважаю Сесиль настолько же, насколько люблю. Я вовсе не желаю сделать из нее любовницу, я хочу жениться на ней. Разве вас это удивляет?
— Очень удивляет! Должен в этом признаться! Хорошо ли вы все обдумали, дорогой доктор?
— Я все обдумал, все взвесил, и теперь меня уже ничто не остановит!
— Но перспектива стать матерью?…
— Дитя будет моим, — прервал его Анджело. — Родившись после брака, оно будет носить мое имя. Я люблю мать, буду любить и его.
— В таком случае мне остается только преклониться, — проговорил судебный следователь. — Любовь и прощение! Какие высокие, прекрасные чувства!
— Я нахожу свое поведение совершенно естественным. Я иду туда, куда меня ведет сердце. Дочь Жака Бернье совершила ошибку, но пусть тот, кто сам без греха, бросит в нее первый камень. Не могу же я заглушить свою любовь только из-за этой ошибки! У Сесиль нет друзей, нет поддержки. Она сирота. Что с нею будет? Мать ребенка без имени, всеми отвергнутая, она неминуемо падет еще ниже. Относительно большое богатство, которое остается ей после отца, может быть, и привлекло бы каких-нибудь охотников за приданым, несчастных авантюристов, которые бы женились на ней с целью эксплуатировать бедняжку, потому что, положа руку на сердце, кто, находящийся в таком положении, как я, решился бы рискнуть честью и без задней мысли предложить ей свою руку и сердце?
— О, никто! — воскликнул с убеждением де Жеврэ. — Вам необходимо принять на себя опеку над нею. Таким образом, опекуну не составит ни малейшего труда сдать мужу сироты счета по делу опеки.
— По закону против этого нет никаких препятствий?
— Никаких. Я напишу вам словечко к мировому судье. Сходите к нему и попросите поторопиться созвать семейный совет.
— Совет будет состоять только из близких знакомых, так как родных у mademoiselle Сесиль больше нет. Согласитесь ли вы удостоить его своим участием? Я был бы вам очень благодарен!
— Вы знаете, любезный доктор, что я ни в чем не могу отказать вам и поэтому весь к вашим услугам. Вы, вероятно, желали бы, чтобы бракосочетание совершилось в самый короткий срок?
— Да. Я желал бы, чтобы оно состоялось как можно скорее, по причинам, разумеется, вам понятным.
— Вы уже говорили mademoiselle Бернье о том чувстве, которое она имела счастье внушить вам?
— Да.
— И ответ?…
— Сперва слезы, потом выражение благодарности, глубокой, бесконечной…
— Ну, доктор, вы сделаете доброе дело. Надеюсь, что вы будете за него щедро вознаграждены.
Судебный следователь написал мировому судье письмо в несколько строк и вручил его Пароли.
Затем новые друзья расстались.
Пароли был в восхищении от собственной ловкости, которую он только что имел случай выказать в полном блеске.
А между тем по его уходе судебный следователь думал следующее:
«Редко можно встретить таких великодушных людей, как этот доктор. Для насмешников он может показаться глупцом, для меня же он — герой!»
Пароли не терял ни минуты.
С улицы Ренн он направился прямо к мировому судье, передал ему письмо судебного следователя и добился, чтобы семейный совет был созван в течение следующей недели.