Он слишком часто слышал такие призывы, чтобы придавать им значение, но придержал лошадь, ибо был удручен.
– Сколько, дитя?
– Пять! – завопила девчонка, пытаясь грязными пальцами ухватиться за полу шерстяного плаща.- Пять! Для такого патриция – пять!
Сен-Жермен покачал головой.
– Девственница за пять сестерциев? В борделях просят вдесятеро больше.
– Четыре! Всего четыре. Ты мне нравишься, господин. Четырех будет довольно.- Она шмыгала носом, запрокидывая измазанное лицо.
Сен-Жермен раскрыл кошелек и выудил из него пару серебряных и пару медных монет. В сумме это составило ровно десять сестерциев – первоначальную цену услуг.
– Вот,- сказал он, протягивая деньги.- Возьми. Купи себе еды и место в ночлежке.
Нищенка озадаченно уставилась на него.
– А как же ты?
– Мне ничего не нужно.- Он попытался улыбнуться, но не вполне успешно.- На мой вкус ты слишком мала
– Ты не хочешь меня? – свирепо спросила девчонка.- Я – девственница! Это чистая правда! Никаких болезней или чего-то еще!
Лошадь дернулась и заплясала на месте.
– Дитя, возьми деньги и будь тем довольна. Тебе не придется себя продавать.
Чумазая мордочка исказилась от гнева.
– Евнух! Пачкун! – Малышка отпрыгнула от повозки, едва не свалившись на булыжную мостовую. Лошадь еще раз дернулась и пустилась рысцой.- Засохший червяк! Покрыватель свиней! Любитель дерьма! – Оборванка продолжала вопить, крепко сжимая в кулачке полученные монеты.
Собравшиеся вокруг нищие обидно захохотали, потом засвистели. Повозка покатила на юг. Сжимая в руках поводья, Сен-Жермен задыхался от гнева. «Ну и зачем ты так поступил? – спрашивал он себя.- Что толку от твоего доброго жеста, если тебя при этом позорят?» Его настроение лишь ухудшилось при взгляде на свинцовые небеса. Он перевел глаза на пустующую громаду Золотого дома. Веспасиан в нем занял только крыло, не понимая, что делать с остальными покоями. Мокрые стены здания казались тускло-коричневыми и радовали взор не больше, чем худшие из строений бедняцких кварталов.
Вокруг грандиозной стройки нового амфитеатра улицы утопали в грязи, вывороченной со дна осушенного озера Впрочем, огромный фундамент был почти завершен, и в нем уже проступало невероятных размеров кольцо, пересеченное траншеями коридоров, над которыми предполагалось возвести трибуны гигантской вместимости. Сен-Жермен любил наблюдать за ходом строительства, но в этот раз он спешил. Ему еще надо было попробовать повидаться с Ювином Ацестом, трибуном, ведающим тюрьмой для рабов. Два предыдущих визита не увенчались успехом, таким же, похоже, будет и третий, если позиция, занятая Аластором, отражает реальную обстановку в верхах. Что же произошло между сенатом и Титом? Почему рабы чужеземца стали предметом нескончаемой распри? Если старший прокуратор сената борется с префектом преторианцев за власть, тогда то, на чем они не сошлись, будет непременно уничтожено той или иной стороной. Его больно обжег страх за Кошрода, Тиштри и Аумтехотепа
Поглощенный своими мыслями, он не сразу заметил толпу из двадцати-тридцати человек, сгрудившуюся вокруг неподвижно лежащей под аркой цирка фигуры. Только когда его лошадь метнулась в сторону, оскользнувшись на мокром булыжнике мостовой, Сен-Жермен натянул поводья и с пробудившимся интересом взглянул на собравшийся люд.
Там были разбойного вида мужчины и грязные дети, древние сморщенные старухи и молодые неряшливые девицы, отмеченные неизгладимым тавром нищеты. Все находили жестокое удовольствие в мучениях человека, неизмеримо более несчастного, чем они.
Лежащий и впрямь выглядел жалко. Из-под грязи, покрывавшей его лицо, просвечивала мертвенно-бледная кожа – вся в ссадинах и кровоподтеках. На запястьях и лодыжках страдальца зияли воспаленные, гнойные раны, словно его пытали раскаленным железом. Он был почти гол – его прикрывала лишь короткая туника, изодранная и в отвратительных пятнах. Слоняющиеся вокруг оборванцы швыряли в него, посмеиваясь, всяческой дрянью, кое-кто отходил назад, чтобы разбежаться и пнуть беднягу ногой.
Сен-Жермен привязал поводья к поручню экипажа и вытащил из держателя хлыст.
– Эй, вы! – крикнул он, сходя на мостовую. Двое мучителей оглянулись, их грубые, злобные лица лоснились от возбуждения.- Вы! – повторил он, сопровождая свой окрик ударом хлыста по мокрому сапогу.
Еще несколько человек обернулись, и ражий детина, радостно заулюлюкав, кинулся на чужака в черном плаще. Сен-Жермен не сделал попытки уйти от атаки. Он лишь слегка отклонился, и оборванец, потеряв равновесие, грохнулся на грязную мостовую. Задыхаясь, упавший вскочил и снова двинулся к странному незнакомцу, уже, правда, с некоторой опаской. От толпы отделились несколько человек.
Детина занес кулак, намереваясь ударить противника по уху. Сен-Жермен ухватил его за руку и резко рванул на себя. Оборванец опять упал, однако не получил повреждений и встал, размахивая огромным куском кирпича Нищие засвистели, подбадривая товарища, но тот идти в бой без поддержки не захотел.
– Зайди сзади, Вардос! – прокричал он кому-то. Сен-Жермен насторожился. Одно дело – честная драка, но ему, безусловно, не поздоровится, если на него бросится вся толпа Какое-то мгновение он прикидывал, не отступить ли, но взгляд на недвижное тело укрепил его в решимости стоять до конца
Детина, оскалившись, примерялся к удару. Сен-Жермен чуть пританцовывал перед ним, кляня скользкую ненадежную мостовую и то и дело оглядываясь. Толпа, отхлынув от скорченной жертвы, уже окружила дерущихся плотным, но достаточно широким кольцом.
– Вардос! Хватай его! – Оборванец, вскинув кирпич, метнулся вперед в тот самый момент, когда Сен-Жермена облапили чьи-то ручищи.
Он, не раздумывая, присел, выскальзывая из тисков, и чавкающий удар пришелся в лицо нищему, зашедшему сзади. Тот, охнув, обмяк, а нападающий взвыл, прижимая руки к щеке, рассеченной жалом хлыста. Сен-Жермен, выпрямившись, вновь встал в боевую позицию.
– Назад,- спокойно сказал он, пошевеливая хлыстом.- Пошли прочь. Все. И побыстрее.
Ражий детина, не опуская рук и пошатываясь, смешался с товарищами. Вардос, оглушенный ударом, лежал на земле и стонал.
– Если кто-то подумывает увести мою колесницу,- заметил вскользь Сен-Жермен,- то ему неплохо бы знать, что наказанием за такую кражу является распятие на кресте с переломанными костями.
Толпа стала таять. Нищие тихо ворчали, но в их гомоне не было, злобы. Никто из них более не пытался
оспорить права незнакомца. Человек, дерущийся лучше других, вызывал почтение и опаску. Очень скоро обитатели стройки попрятались в ее тайных нишах, подвальчиках и щелях.
Сен-Жермен встал на колени, не обращая внимания на жуткую грязь. Приподняв опухшие веки лежащего, он увидел белки с сеткой красных прожилок. Человек трудно дышал – прерывисто, с хрипом, словно ему на грудь давил тяжкий груз. При дальнейшем осмотре Сен-Жермен обнарркил три сломанных ребра, одна из лодыжек избитого была сильно раздута.
Вардос, непрерывно стеная, пополз прочь.
Этот еще отлежится, подумал вскользь Сен-Жермен, а тому, над кем потешались, помочь, похоже, нельзя. Он при смерти, а ты полный болван! Но оставить смертника здесь означало предать его в руки мучителей. Осознав это, Сен-Жермен поднял несчастного и понес к экипажу.
Лошадь, всхрапнув и кося белым глазом, отпрянула в сторону, когда хозяин опустил свой груз на пол колесницы, прикидывая, как лучше пристроить его. Задача была не из легких, поскольку места в повозке хватало лишь для стоящего под навесом возницы. С большой осторожностью Сен-Жермен постарался вместить умирающего в объем под передком экипажа и, шевельнув поводьями, направил лошадку к Морским воротам, за которыми располагалась тюрьма для рабов.
Старое здание, сложенное из грубо отесанных каменных блоков, стояло в излучине Тибра – в окружении древних римских домов, напоминающих мавзолеи. В казармах, пристроенных с южной его стороны, размещались проштрафившиеся легионеры. Охрана темниц являлась для них наказанием, тюремщики сами, по сути, сидели в тюрьме.
Сен-Жермен с полчаса прождал трибуна Ювина Ацеста, после чего в приеме ему было отказано. Он едва сдержался, чтобы не потребовать объяснений у молодого мрачного офицера. Он понимал, что жизни Аумтехотепа, Тиштри, Кошрода целиком зависят от настроения стерегущих их людей. Ему ничего не осталось, как вежливо поблагодарить посредника и вышагнуть в дождь.