— А может, это из-за тех штуковин, которые американцы и русские забрасывают в небо?
— Может быть. Я слышал, что они собираются отправить людей на Луну. Ну видано ли такое?
— Нам когда-то казалось невиданным, чтобы человек передвигался на железном коне с двумя колесами, — сказал Нжогу, увидев подъехавшего на велосипеде Муниру. — Пока Мунору не завел себе такую лошадку.
— Знаешь, когда сюда пришел первый белый и присел разуться, мы подумали, что он снял ногу. Все разбежались с криком: «Колдовство!»
Они засмеялись, потребовали еще пива. Мунира прислонил велосипед к стене, присел и тоже попросил пива.
— Скоро будет одно пиво вместо воды, — сказал он.
— Мвалиму, ты когда начнешь занятия в школе? — спросил Нжугуна. — Вот уже два года ты живешь у нас. Столько добра принес нашим детям.
— Не знаю, — ответил Мунира. — Сейчас середина января. Если я не подыщу еще учителей, я просто не вытяну. В первый год я вел два класса. На следующий — три. А теперь у нас их будет четыре.
— Где же ты найдешь учителей — кто это захочет ехать сюда и жариться в этаком пекле?
— Я поеду в Руваини. Пойду к Мзиго и скажу: если не дадите мне хотя бы еще одного учителя, можете закрывать школу.
Старики промолчали. Каждый погрузился в собственные мысли. Значит, мвалиму собирается их покинуть? Два года для него, наверное, слишком большой срок.
Мунира надеялся, что с отъездом Ванджи он снова обретет утраченный жизненный ритм и прежнюю невозмутимость. Но скоро понял, что это иллюзия: прошел месяц после ее исчезновения, а он все так же неистово носился по Илморогу, поднимая за собой облако пыли. «Это солнце его напекло», — говорили люди. Через четыре-пять месяцев напрасных ожиданий он отправился как-то в рыночный день в Руваини под предлогом, что ему нужно что-то купить для школы. Потом он еще раз нашел повод съездить в Руваини и остаться там на ночь. Он обошел один за другим все бары города. Последним был бар «Фураха».
Там возле музыкального автомата стояла девушка — спиной к нему; сердце его учащенно забилось, и он понял: хватит обманывать себя — он ищет Ванджу. Он сел на высокий табурет за стойкой и ждал, когда девушка наконец обернется. Звучала гитара, затем вступил хор и заглушил ее — это был религиозный гимн; девушка вдруг обернулась — это была вовсе не Ванджа — и запела, закрыв глаза, как бы подпевая хору. Когда пластинка кончилась, она подошла к стойке и заказала рюмку спиртного. Муниру поразило, что она знает чуть ли не все языки Кении. Когда она говорила на кикуйю, можно было подумать, что она могикуйю; когда говорила на луо, казалось, это ее родной язык. То же самое с суахили, камба и лухуа. Но вскоре он потерял к ней интерес, ему понравился гимн, он опустил в игральный автомат шиллинг и нажал кнопку. Это был хор Офафа Джерико, пение брало за душу. Девушка снова подбежала к автомату, и музыка захватила ее. Мунира залюбовался ею и на какой-то момент забыл о своем разочаровании. Он даже подумал, не угостить ли ее выпивкой и не пригласить ли провести с ним ночь. Но псалом пробудил воспоминания о его юношеском грехопадении, о поползновении очиститься огнем, и тело девушки вдруг перестало казаться ему таким соблазнительным.
После этой бесплодной попытки вновь обрести свою мечту он вернулся в Илморог и до конца года всецело погрузился в учебные дела, стремясь изгнать мысли о Вандже и жгучие воспоминания о близости с ней. Впрочем, жизнь шла своим чередом. Лавка Абдуллы была уже не та, что раньше; хозяин редко перебрасывался с ним словечком. И Мунира радовался, когда в лавку заглядывали старики.
— Верно ли, что люди пробуют гулять по Луне, мвалиму? — спросил Мутури, чтобы отвлечь мысли стариков от возможности бегства учителя отсюда.
— Верно.
— Странные они люди. Нет у них страха даже перед богом. Ничего святого для них нет. Разрушают сперва то, что создано на земле. А теперь уже и бога беспокоят в его собственном царстве. Стоит ли удивляться, что он разгневался на людей и не посылает нам дождя?
— И правда что. А мы должны страдать. Мы-то ведь всегда боялись бога и никогда не вмешивались в дела господни. Вот бог и избавил нас от погибели. После илморогской битвы он направил взор белых в другую сторону. Верно ведь, мы, илморогцы, потеряли не так уж много сыновей в войне за Ухуру, хотя муж Ньякиньи вел себя просто как безумный.
— Джамба Нене. Он был храбрый человек, — сказал Нжугуна.
— Это уж точно: старик, а не побоялся поднять винтовку против белого!
— Он своей кровью спас Илморог, сказал Нжогу.