Торгуя овчинами, вымаливая милостыню у туристов, я видел перед собой ее лицо. Но вскоре я устал просить милостыню.
Милостыня… милостыня… Мы — страна, уповающая на милостыню… но я сыт ею по горло. Почему кто-то должен подавать мне милостыню? Почему на моей собственной земле я должен просить милостыню у иностранцев? И тут я вспомнил тебя. Ты прошел те же испытания. Вот я и приехал к тебе в Илморог за советом. Я думал… я думал, что поступаю по-ребячески, что ты только посмеешься надо мной… Так и вышло… Прости меня… но мне показалось, что ты тогда надо мной смеялся… делая вид, будто не понимаешь моих проблем, подшучивал над ними — а ведь для меня это был вопрос жизни и смерти. Я спросил себя: почему он обращается со мной как с ребенком? А потом комната этой женщины, тусклый свет… Я был один. И вышел в ночь. Взошла луна… холодная луна… она освещала дорогу. Я снова вернулся к овчинам, фруктам и туристам. Однажды я сказал себе: что ж, буду жить как все… Ты меня презираешь, мвалиму? Презираешь? Ха-ха-ха. А может, ты хочешь купить у меня овчину? Отличный коврик, блестящий, пушистый! Или апельсины, груши! Апельсины сегодня дешевые… заплати мне вперед… я человек слова. Клянусь богом. Тогда, быть может, мне удастся угостить тебя выпивкой… чтобы отблагодарить… видишь, я всегда стараюсь сбыть овчины и апельсины, где б я ни находился. Да благословит господь туристов. Они помогают нам не подохнуть с голоду.
Ну и денек! Ну и ночка! Сын Ваверу, сын Мариаму, внучка Ньякиньи — в одной норе. Забрезжил рассвет. Карега начал свой рассказ спокойно, трезво, понурив голову, а под конец кричал… на кого-то невидимого. Он поднял голову и посмотрел на меня. Горькая улыбка кривила его пересохшие губы. Затем он отвернулся, и улыбка внезапно застыла на его полуоткрытых губах — очевидно, он поймал на себе взгляд больших глаз Ванджи; казалось, он только сейчас заметил ее.
— Ты… ты… — шептал он, точно увидев перед собой призрак, восставший из прошлого. Они молча смотрели друг на друга.
Меня снова начало мутить, и в этот миг, в эту минуту я понял… что ж именно я понял? Странно. В желудке. Так и печет… огненные языки крапивы. Желчь разлилась! Воды! Я здесь один. Я просто зритель.
Приезжай в Илморог, — сказала она и покорно, и властно.
— Хорошо, — как зачарованный, ответил Карега».
Глава шестая
1
Они возвращались в Илморог, на сей раз движимые не идеализмом, а стремлением к духовному исцелению — просто обратились в бегство. Им помогал передвигаться по дороге велосипед Муниры. Иногда все трое шли пешком, а велосипед вел кто-нибудь один. Иногда все трое ехали на велосипеде — Мунира в седле, Карега на раме и Ванджа на багажнике. Но большей частью их передвижение представляло собой своеобразную эстафету. Карега шел пешком, Мунира вез Ванджу, затем, проехав милю, возвращался за Карегой и отвозил его на милю дальше Ванджи. Затем Мунира шел пешком, а Карега садился на велосипед и возвращался за Ванджей. Вскоре они, все трое, почти не отличались от земли, по которой двигались и над которой расстилалось бескрайнее голубое небо.
Муниру все время не покидало ощущение, что он очутился в странной ситуации. Ему казалось, он отсутствовал не три дня, а три года. Многое было ему непонятно — поступки и взгляды отца… гибель Муками… загадочные высказывания отца о Мариаму… существует ли между всем этим какая-либо связь? И вот теперь он вместе с сыном Мариаму — учителем, которого подобрал в баре, — и с Ванджей в поисках убежища идут в Илморог. Такова уж жизнь, размышлял он и пытался представить себе, как они будут в Илморог. Он почему-то был уверен, что его встретят как героя: настойчивые расспросы, растроганные лица — по крайней мере лица Абдуллы и старухи Ньякиньи.