Позже Европеец привез странное изделие из металла, обладающее зловещей силой — оно умело ходить по земле.
Рассказывают, что первый черный человек в округе Чири, который прокатился на «железном коне», был родом из Илморога.
Мунору был в ту пору преуспевающим фермером. Но металл, умеющий ходить по земле, околдовал его. У него с тех пор немели руки при одном только виде мотыги и панги. Он хотел лишь одного: ездить на «железном коне» под громкие крики толпы… Тем он и жил: показывал, как он искусно управляет машиной. Женщины смотрели на него с благоговением, они воспевали его как героя и, возбужденные, следили за каждым его движением. А потом и в других деревнях появились такие же «железные кони», и все больше и больше молодых людей учились ездить на них, и илморогцам в конце концов надоело платить Мунору за безделье и идолопоклонство. Но тот уже не мог вернуться к крестьянскому труду — ведь ему пришлось бы пачкать руки в земле; теперь он стремился заполучить какие-нибудь изделия белых иноземцев, с помощью которых сумел бы восстановить свой пошатнувшийся престиж.
Во время войны он в числе первых добровольно предложил европейцам свои услуги: служил во вспомогательных частях, доставлявших провиант и оружие. Илморог стал вербовочным пунктом, большую часть молодежи погнали на войну прикладами винтовок. Они двигались по илморогским равнинам и расчищали себе путь к границе Танганьики, где вылавливали немцев. Чудо из чудес: белые убивали друг друга из-за того, что туземцам казалось непостижимым, — разве могли они понять, что они сами, раздел их земель, плодов их труда были причиной этой войны? Мунору вернулся развалиной, он рассказывал о Вой, Дар-эс-Саламе, Мозамбике, Морогоро, Варуше, Моши и других далеких местах, названия которых так ласкают слух. Но это был уже не человек, а труп, живущий лишь воспоминаниями о прошлом, каким оно ему представлялось. Были и другие, кто, вернувшись домой, не интересовались более землей и не стремились трудами рук своих заставить ее родить, как делали когда-то их отцы. Металл еще более губительный, чем тот, что сам передвигался по земле, ужалил их. В поисках этого металла, дающего возможность уплатить налоги, а также покупать бесполезные иноземные товары, они нанимались на плантации, украденные у кенийцев, и на дорожные работы — ведь плантации нужно было связать со столицей и с морем.
Илморог, некогда благоденствующее сообщество людей, живших плодами своих усилий, стал приходить в упадок, население его сокращалось. Да и железная дорога ко двору короля Мутесы обошла его стороной. Во время второй европейской войны Илморог покинули еще больше молодых людей, они ушли в города, поманившие их металлической надеждой, и то, что было некогда центром земледелия и торговли, превратилось в жалкую деревню, бледную тень вчерашнего дня…
Так рассказывала им Ньякинья, и ее истории из прошлого воодушевляли илморогцев. Они развели громадный костер и группами сидели вокруг огня. В походе в город приняли участие многие; все они были захвачены волной надежд, всеми ими овладело чувство, что беда у них общая, а потому и избавление от нее — тоже общее дело. Ньякинья всех сплотила вокруг себя, руководила всеми. Она рассказывала так, будто сама была участницей описываемых событий, будто сама воевала против немцев, будто ток крови в ее жилах отражал взлеты и падения Илморога. Она была вся в черном, глубокие морщины прорезали ее лицо, но даже в старости она была красива. Вдруг она замолчала, глаза ее смотрели на огонь. Путешествие ведь могло затянуться на много дней, и она тревожилась о детях, о своих детях.
— Расскажи, а что же они увидели в городах? — попросил Карега. Ему не терпелось узнать всю историю до конца.
— Нечего больше рассказывать… совсем нечего, — сказала Ньякинья, по-прежнему глядя на огонь. Глаза ее, живые, пристально глядящие, светились ярче, чем луна в ночном небе. Ньякинья, мать мужчин, говорила голосом, в котором слышались печаль и радость, она вновь переживала все, что вспоминалось ей о потерях и завоеваниях, победах и неудачах, но прежде всего — о страданиях и мудрости, рожденных борьбой.
— Нечего больше рассказывать, — повторила она, точно издали, точно голос ее доносился из тех далеких миров.