Они прошли мимо нескольких домов, не зная, в который войти. На большинстве особняков висели таблички с азиатскими и европейскими именами, потому что это был самый фешенебельный район в пригороде столицы.
У Ванджи он вызвал неприятные воспоминания о ее пребывании в городе, она не хотела заходить ни в один из домов. Вдруг Мунира остановился. У него екнуло сердце. Он еще раз перечитал фамилию на табличке и подозвал Карегу.
— Рэймонд Чуи, — прочел Карега и посмотрел на Муниру. — Я не пойду с тобой, — сказал Карега. — Я останусь со всеми и подожду.
— Ладно, ладно, — радостно проговорил Мунира. — Ты знаешь, он мой однокашник, замечательный спортсмен… Ну что ж, мой друг, нам с тобой, знаешь ли, надо о многом поговорить… Мы оба были исключены из Сирианы… товарищи по бунту, так сказать.
Он пошел к дому. У входа стояло несколько машин. В окнах мелькали женщины в вечерних платьях с бокалами в руках, оживленно что-то говорившие. Потом люди в доме запели. Начали женские голоса:
Тут вступили мужчины и запели скабрезные песенки, которые обычно поют при посвящении мальчиков.
И они разразились хохотом и захлопали в ладоши. В комнате можно было разглядеть нескольких африканцев и европейцев. Это была поистине «передовая» смешанная вечеринка, и Мунира почувствовал, что боится войти. Он стоял у двери, снедаемый нерешимостью, так как заметил вдруг, что от него разит потом, что волосы его растрепаны, а одежда покрыта грязью. Он представил себе вечеринку, на которую собрались высшие представители разных национальных групп; но ведь всего шесть месяцев назад простых людей, рабочих, заставили принести присягу, что они будут защищать… Что же именно? Этих поющих?
Дверь вдруг отворилась, и Мунира оказался в потоке яркого света лицом к лицу с женщиной; она была в пышном парике «афро», с ярко накрашенными губами, вся в ожерельях и браслетах. Больше он ничего не успел разглядеть. Ибо женщина сперва обомлела, а потом обрела голос и, дико завизжав, тут же рухнула в обморок. На мгновенье он прирос к земле. Он услышал топот и звон разбитого стекла. Чуи и его друзья услышали крик женщины и бегут к ней на помощь, подумал он, его же они убьют прежде, чем он сумеет что-нибудь объяснить. Мужество совсем его покинуло. Он нырнул в тень и побежал со всех ног. Перепрыгнул через забор — откуда только силы взялись! Он вернулся к своим и велел им быстрей уходить. Услышав сзади выстрелы, те без всяких объяснений поняли, что Мунира попал в беду.
— Идемте прямо в город, — предложил Мунира. — Не стоит заходить в эти дома. Все они одинаковы.
— Тем более что уже поздно, — поддержал его Абдулла.
Но Иосифу стало хуже, он громко стонал. Все столпились вокруг него, мальчик бредил, вспоминая, очевидно, какие-то события прошлого, но понимал его один Абдулла. Он плакал, смеялся, жаловался, кричал.
— Это моя… моя… эта… вот эта кость… я хочу есть… ей-богу, я ничего не ел со вчерашнего дня… не бей меня… пожалуйста, не бей меня… — Он замолчал. Потом опять заговорил, будто отвечая кому-то на вопросы: — Сегодня я буду спать… иногда я сплю в старых брошенных автомашинах… да-да… а иногда и в кустах. — Он задыхался, один раз позвал на помощь маму. Но матери ведь не было. Ванджа не могла этого вынести. Стоны мальчика больно ранили ее. И она сказала, что зайдет в первый попавшийся Дом. Ньякинья предложила всем пойти вместе с нею, но остальные не согласились — они предвидели очередную неудачу, от которой придется вновь спасаться бегством. Пойти захотели Абдулла и Карега, но было решено, что Абдулле лучше остаться с Иосифом. Вместе с Ванджей и Карегой уговорили пойти Нжугуну, понадеявшись, что присутствие старика явится лучшим доказательством того, что у них нет дурных намерений. Мунира еще не пришел в себя от предыдущих неудач и решил остаться.
Но их попытка кончилась катастрофой прежде, чем они подошли к дому. Несколько человек бесшумно подкрались к ним, окружили со всех сторон, вывернули и связали им руки. Карега возмущался, но люди, арестовавшие их, не пожелали ему ответить. Они осветили фонарями их лица.