Он позвонил в колокольчик, и Ванджу увели к ее спутникам. Она забилась в угол и сидела лицом к стене не в силах ни говорить, ни плакать. Карега и Нжугуна поинтересовались, чего хотел от нее господин. Она только пожала плечами.
Дверь снова отворилась, на этот раз кто-то из многочисленных слуг позвал Нжугуну. За дверью ему сказали, что Ванджа — бывшая жена хозяина этого дома, что она сбежала от него в Илморог и теперь отказывается делить с ним постель. Вернувшись, Нжугуна осуждающе посмотрел на Ванджу. Со всей тактичностью, на какую был способен, он объяснил им положение, в каком они оказались.
— Нет! — закричал Карега, как только понял, о чем идет речь.
— Но тогда умрет ребенок… неужели Иосиф должен умереть… из-за того… Да к тому же она… в некотором роде жена господина, — настаивал Нжугуна.
— Она его не знает! Она, как и все мы, встретила его сегодня впервые! — восклицал Карега, не в силах смириться с услышанным.
— Тогда пусть она скажет, что это не так, — сказал Нжугуна торжествующе и властно.
— Это правда? Ванджа, это правда? — спросил Карега.
Но она сидела в той же позе, точно не слышала вопроса. Ей было больно не столько от того, что ее оболгали, не столько от несправедливости Нжугуны и даже не от вопроса Кареги, но от того, что Нжугуна сказал о смерти Иосифа. Она будет виновна в смерти мальчика. Она вспомнила, как начался этот поход в город. Может быть, это она виновата. Ведь именно она предложила и даже настояла на том, чтобы зайти в этот дом, когда другие высказались за то, чтобы идти дальше… Если бы она не оступилась в юные годы… если… если… так много «если», и все они тяжким бременем повисли на ней. Что же делать? Уступить человеку, которого она ненавидит, всего через шесть месяцев после того, как дала себе ту клятву? А если она не уступит… и Иосиф умрет… а Ньякинья и все остальные там… на холодной улице… голодные… умирающие от жажды… В Илмороге засуха… Поход в город провалился… избавления ждать неоткуда… И люди снова будут умирать… Что же делать? Что же делать? Смириться с еще одним унижением? Ей хотелось рассказать Кареге всю правду о своем прошлом… тогда бы он помог разрешить ее сомнения… Она подняла голову и посмотрела Кареге прямо в глаза.
— Да! Все это правда! — прошептала она, встала и направилась к двери.
Карега так и застыл, уставившись в одну точку: чему же верить? Чему теперь можно верить? Неожиданно для себя он встал, приблизился к ней и взял ее за руку в то самое мгновение, когда она уже была готова открыть дверь. По ее телу пробежала дрожь, она подняла на него глаза — в них была мольба и растерянность, — а затем отвернулась, точно ожидая его приговора. Все что угодно, все, только не этот позор.
— Я ничего не знаю, — сказал он, обескураженный напряженной тишиной. — Но… но… ты в самом деле должна туда идти? — закончил он вдруг совсем жалобно.
Она бросила на него быстрый взгляд, увидела поблескивающие в его глазах огоньки и… возненавидела его за его молодость и неискушенность. В это мгновение она ощутила разделяющую их пропасть и стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Нетерпеливым, резким движением она высвободила руку, открыла дверь и вышла, захлопнув за собой дверь с такой силой, что в комнате все задрожало, как задрожало что-то у нее внутри. Он должен умереть, вдруг услышала она свой внутренний голос, он должен умереть. Все очень просто. В этой мысли была какая-то горькая сладость. Она вернула ей спокойствие и самообладание.
А Карега у нее за спиной весь словно сжался и тихо застонал. «Он должен умереть, — сказал он себе, точно отвечая на заданный кем-то вопрос. — Если бы у меня был огонь, я сжег бы этот дом». Нжугуна с удивлением посмотрел на него, сжавшегося в комок, неподвижного, как изваяние, а потом уставился в стену. «Молодость, молодость», — пробормотал он про себя. Мрачная тишина, зловещий мрак поглотили их обоих.
4
Наконец в понедельник утром делегация пришла в город. Илморогцы шутили и смеялись сами над собой: все вокруг рождало изумление и беспокойство — улицы, высокие здания, уличное движение и даже разнообразные одежды мужчин и женщин этого города. Переход через улицу был для них целым событием. Один или два раза они стремглав перебежали улицу, и несколько автомобилей с визгом затормозили, а водители обрушили на их головы потоки брани: откуда они взялись, эти масаи? Деревенщине с их ослами и тележками надо бы запретить появляться в городе! И все же илморогцы радовались, что после стольких страданий прибыли наконец в знаменитый город. Даже самая длинная ночь сменяется в конце концов солнечным утром.