Мы отошли прочь от этой группы. Смех, свист и выкрики ещё доносились из-за спины, но я больше не оборачивалась.
Как бы я ни пыталась показать безразличие, руки всё равно дрожали, а внутри меня всё кипело. Эти ухмылки, развязные слова — они будто издевались, проверяли, сколько я стерплю. Я не хочу тратить на них свое время. Мое внимание переключилось к площади. Она становилось всё шумнее, собирались люди, готовясь к приезду меценатов. Но в этот миг я была благодарна за то, что рядом есть Лорен и Том — со своими шутками, сплетнями и искренним смехом.
Мы втроём медленно продвигались к центру. Женщины в ярких платках переговаривались через ряды, обменивались новостями, кто-то уже оживлённо обсуждал цены на зерно и ткани. Дети пробирались между взрослыми, визжа и смеясь, пока матери не окликали их строгим голосом.
Я заметила родителей у края площади: отец разговаривал с соседом-кузнецом, оживлённо жестикулируя, а мама кивала жене пекаря, сдержанно улыбаясь. Их лица были напряжённые, но привычно спокойны — видно было, что такие сборы для них часть обыденной жизни.
— Посмотри, сколько народу, — шепнула Лорен, ухватив меня за руку. — Даже старики из дальних домов пришли.
— Неудивительно, — ответил Том, внимательно оглядывая толпу. — Когда меценаты появляются в таких местах, это событие для всех.
Я хотела что-то ответить, но вдруг почувствовала, как воздух изменился. Толпа постепенно стихала. Перешёптывания стали короче, голоса тише. Люди невольно оборачивались в одну сторону улицы.
Сначала я услышала гул. Негромкий, но уверенный. А потом — топот. Ритмичный, тяжёлый. Копыта били по камню, будто гром надвигался на город. Толпа вздрогнула единым телом, головы вытянулись в ту сторону.
— Слышите? — Лорен едва дышала от волнения. — Они едут…
Я почувствовала, как сердце кольнуло тревогой. На повороте показались первые силуэты. Высокие лошади с чёрными гривами шли чеканным шагом, запряжённые в тяжёлую карету. Колёса скрежетали по булыжнику, и этот звук пронзал тишину так, что хотелось прижать ладони к ушам. На улицу словно опустился невидимый занавес — каждый житель города задержал дыхание.
Я прищурилась от яркого солнца и заметила мужчину впереди. Его было невозможно не увидеть. Высокий, в чёрном плаще, тяжёлом и дорогом, который выделялся среди простых одежд толпы. Тёмный наряд сидел на нём идеально, подчёркивая его широкие плечи и силу.
Мелькнула мысль: меценат? Он выглядел слишком дорого и величественно, чтобы быть простым горожанином. И слишком чуждо, чтобы быть «своим». Он был высоким, широкоплечий, с мощной, но гибкой статурой. Его волосы, тёмные и чуть влажные, спадали на лицо тяжёлыми прядями, и в этом беспорядке было нечто хищное, первобытное.
Лицо его будто высекли из камня: резкие скулы, сильная линия челюсти. Но больше всего приковывали внимание глаза — темные, глубокие, с едва уловимым холодным блеском. Казалось, они видят больше, чем обычный взгляд, проникают вглубь, туда, где хранились самые сокровенные мысли.
Я плохо видела его с толпы, но заметила шрам на виске, словно знак, оставленный временем или битвой. Она не уродовала его, наоборот, делала его образ ещё более суровым, живым. В одежде — богатство и сила: чёрный мех и кожа, усыпанная тяжёлыми металлическими застёжками с древними символами. На груди проглядывали узоры татуировки, как будто знаки древнего заклинания, хранившие его тайны.
Но не в этом была его сущность. От него исходила энергия — густая, тягучая, словно воздух вокруг становился тяжелее, когда он был рядом. Он излучал холод и силу, от которых хотелось одновременно отступить.
Но вдруг господин заметил меня, наши взгляды встретились. В его облике что-то изменилось. Его взгляд остановился, задержался, и я ясно ощутила: он видит только меня.
Дархан смотрел пристально, слишком пристально для простой вежливости. Будто искал во мне что-то, выхватывал черты, которые только ему были заметны. В его глазах не было обычного холодного равнодушия, которое я ожидала. Там мелькнула тень — растерянность?
Я почувствовала, как сердце ударилось в грудь.
Почему он смотрит так?
Казалось, что он знает меня.
Мои пальцы невольно сжались в кулаки. Я не понимала, что происходит, но его взгляд обжигал, будто задавал молчаливый вопрос, на который у меня не было ответа.
В толпе загудели — кто-то выкрикнул его имя, кто-то вскинул руку, приветствуя. Но он не отводил глаз. Лишь чуть склонил голову, словно сравнивал, проверял, пытаясь убедиться: действительно ли перед ним та, кого он видит?
И на миг мне показалось — он хотел сказать что-то, но слова застряли на губах.