Мрак комнаты отступает лишь на секунду, чтобы впустить ещё более плотную тьму — ту, что ждёт за дверью. Натягиваю штаны — грубые, как мешковина, с чужим запахом и чужими следами на ткани. Кофта — старая, растянутая, с запахом чужого тела и сырости, пахнет, как подвал, где прятали мёртвое. Но мне всё равно. Сейчас неважно, как я выгляжу. Главное согреться , закрыть тело, спрятать от каждого взгляда что обжигает словно кислотой. Одеваю кросы которые мне немного большеваты. Когда завязываю второй шнурок дверь распахивается — Пошли. Не вздумай отставать, — бросает он и идет по коридору.
Не знаю, куда он меня ведёт, и именно это пугает сильнее всего — неизвестность, в которой нет ни шанса, ни спасения, только предчувствие боли.
Всё моё тело напряжено до предела — слышу собственный пульс в висках, чувствую, как по спине стекает холодный пот, а перед глазами — рябь, как от перегрева, но это не жара, это страх и голод, переплетенные в одно мучительное целое.Коридор пахнет затхлостью и металлом. Стены давят, сжимаются, и ловлю себя на мысли, что боюсь, что ждёт меня дальше. Боюсь, что если он остановится и повернется, не выдержу его взгляда.
Перед выходим на улицу он пропускает меня вперед , наверное хочет быть уверен что никуда не побегу , но в этом не было бы смысла высокий забор по всему периметру особняка и вооруженная охрана, у меня нет ни единого шанса. Холодный воздух продувает одежду заставляя дрожать.
Спускаюсь по лестнице, держась за перила, словно это единственное, что еще связывает меня с реальностью. С каждым шагом мне кажется, что ноги подогнутся. Я не ела уже два дня, живот ноет, голова кружится, а губы давно пересохли. Машина стоит у обочины, чёрная, подходим к ней. Он открывает заднюю дверь, даже не взглянув в мою сторону. Останавливаюсь на мгновение, сделав последний вдох свежего воздуха, сажусь в машину.
Салон машины пахнет кожей и сигаретами. Вжимаюсь в угол, прижимая подбородок к груди и смотрю на свои ноги, чтобы не встретиться взглядом с Фатосом в зеркале. Он молчит. И это молчание тяжелее угроз. Мы трогаемся с места, ощущаю, как тяжелые шины катятся по асфальту.
За окном — серые улицы, мимо проносятся дома. У всех внутри горит свет, а я — еду туда, где меня больше не будет. Не в том виде, в каком себя знала. Обнимаю себя в попытке согреться. Мы едем долго, или мне так кажется. Время больше не течёт — оно капает, как вода на металл.
А потом вижу вывеску. И сердце сжимается, хочется исчезнуть . Но дверь машины уже открывается. И выбора снова нет.
Здание, с виду ничем не примечательное — старый особняк в индустриальном квартале, с глухими окнами и тусклым неоном у входа.
Внутри — совсем другой мир. Пространство, выстроенное по чужим желаниям и законам: приглушённый свет. Стены, выкрашенные в грязно-красный, будто запекшаяся кровь, покрыты пятнами — некоторые из них выглядят слишком свежими, чтобы быть просто вином или макияжем. На стенах картины — не искусство, а маскировка. Здесь нет камер. Зато есть глаза и уши. В коридоре пахнет потом, алкоголем, спермой и страхом. Этот запах въедается в кожу.
Молчаливые официанты, девушки с глазами, в которых больше понимания, чем в книгах. Каждая из них — или из страха, или по контракту, или давно потеряла счёт, зачем здесь. Но улыбаются — профессионально. Они не смотрят в глаза. Одни курят, дрожащими руками поднося сигарету к губам. Другие сидят молча, будто замерли, как сломанные куклы. У каждой — свои синяки, свои шрамы. Физические или душевные — уже неважно. Здесь не спрашивают, согласна ли ты. Здесь просто берут.
Солдаты мафии приходят сюда после грязной работы. Когда руки ещё пахнут порохом и кровью, а сознание — яростью.
Им нужен не просто секс — разрядка.
Их тут знают по именам, но никто не спрашивает лишнего. Им льстят, ублажают, дают ощущение силы. На втором этаже — комнаты, тесные с рваными шторами, дешевыми кроватями, обшарпанными зеркалами. На тумбочках — пепельницы, влажные салфетки, бутылки дешёвого виски. Звукоизоляции нет. Всё слышно. Всегда. Стоны, мольбы, рвота, удары. Всё смешивается в один адский гул, от которого невозможно отключиться.
В углу стоит охранник. Он не вмешивается, наблюдает. Он знает, что его не касается чужая боль — только порядок. А порядок здесь прост: молчи, обслуживай, не задавай вопросов. Особенно — если ты женщина.