Фатос подходит к женщине, стоящей у стены и задумчиво курящей — с такой грацией, будто сигарета была частью её руки. Она не молодая, но и не старая — возраст в её лице стерся, как будто прожжен сотнями бессонных ночей, чужими стонами и личными поражениями. Острые скулы, тонкие губы, выцветшие голубые глаза, в которых не осталось ни капли сочувствия. Волосы затянуты в высокий хвост, как у балетной танцовщицы, только на ней вместо пачки — облегающая черная блузка и кожаные брюки. Вид у неё строгий, хищный. Она словно могла по щелчку пальцев превратить любую из девчонок в пыль, и все об этом знали.
— Её не пускать в общий зал, — коротко говорит Фатос, без выражения. — Пусть обслуживает только в комнате. А то, глядишь, выкинет чего.
— Поняла, — сухо кивает женщина, стряхивая пепел на пол. — Как скажешь. Но, если подохнет — не моя вина. Они таких не жалеют.
— Она должна выжить , в дальнейшем ее хотят использовать на органы так что никаких наркотиков для нее. Фатос разворачивается и уходит, показывая что он закончил разговор.
Она смотрит на меня с холодным интересом, как будто оценивает товар на грани брака: истощена, хрупкая, но ещё не сломанная окончательно. А значит — можно использовать.
— Девочка, — голос её режет, как стекло. — Следуй за мной. Не задерживайся. Здесь не любят медленных.
Она разворачивается и идёт вперёд, уверенно, как та, кто знает каждый угол этого ада. Тонкий запах табака и тяжелых духов тянется за ней, обволакивая. Иду за ней — как за проводником в преисподнюю.
— Комната шестая. Запомни. Вещи там, правила просты: не сопротивляйся, не вздумай пререкаться. И, главное, не пытайся вызвать жалость. Здесь её нет, будет только хуже.
И она замолкает. Только каблуки цокают по полу.
Дверь скрипит, когда женщина открывает её, словно сама протестует против того, что будет за ней происходить.
— Заходи,прими душ и надень то что лежит в шкафу. Через несколько часов появятся желающие — бросает она и я подчиняюсь войдя в комнату, женщина захлопывает за мной дверь и уходит. Звук шагов стихает, а за ним — и всякий намек на внешний мир.
Внутри — тесно, душно и мерзко. Комната словно застряла между временем и гнилью. Потолок низкий, стены бледные, когда-то были кремовыми, теперь — с пятнами влаги, облезлой краской, следами ладоней и туфель. У одного из углов стоит кровать — металлическая, с искривленными ножками, будто её вот-вот сломает чьё-то очередное тело. На ней — тонкий матрас с продавленными участками, и серое когда-то белое, покрывало. Под ним — подушки, с комками пыли в уголках. У стены — старый, зацарапанный шкаф, который не закрывается до конца. В воздухе — терпкий запах дешёвого лосьона, пота и влажного белья. Здесь всё пропитано телами и страхом.
Радует что тут есть ванная, но это не место для очищения, а очередная клетка, только меньшая по размеру и более зловонная. Со скрипом открываю дверь. Сразу ударяет в нос запах сырости, дешёвого мыла. Стены облицованы облупленным кафелем, местами выкрашенным, как будто кто-то пытался закрасить плесень. Неудачно.
Умывальник треснутый, по краям облеплен засохшей пеной, ржавые подтеки стекают от крана к сливу, в котором застряли волосы. Зеркало над ним мутное, покрытое разводами и пятнами. Унитаз — переживший десятки, если не сотни тел, сломленных, запуганных, — стоит у стены, рядом ведро с грязной водой и тряпкой.
Эта комната не для гигиены. Она для смывания позора или попытки его смыть. Раздеваюсь и встаю под струю теплой воды , не рискую брать чью то мочалку по этому тру себя руками, смывая грязь, пот и кровь. Вытираюсь чужим полотенцем, которое пахнет плесенью и выхожу в комнату . В шкафу только вызывающее белье , словно для ролевых игр. Беру менее вызывающее платье, еле прикрывающее бедра , сетчатые чулки, радует что трусики новые, но они ни от чего не защитят, лифчика нет . На нижней полке босоножки и несколько пар туфель. Примеряю и ни одни из них не подходят слишком велики. Оно и к лучшему. Сажусь на скрипучую кровать и заплетаю волосы в косу когда дверь открывается со скрипом. Вскакиваю с кровати в комнату заходит мужчина. Меня начинает трясти а слезы что держала все это время хлынули наружу , инстинктивно отступаю к стене, хотя знаю — это не спасёт.
Мужчина с той грубой массивностью, которую дают не тренировки, а жизнь, полная драк и улиц, однако на нем не видно мышц они давно заплыли под слоем жира . Лицо — будто вырубленное из камня: скулы острые, как обломки стекла, нос сломан в прошлом и сросся неправильно, губы тонкие, вечно сжаты в кривой полуулыбке, в которой не было ничего человеческого — только презрение. На вид ему лет сорок. От него пахнет табаком и каким-то тяжелым мужским дезодорантом. Все мое тело напрягается , дыхание сбивается, как у зверя, загнанного в угол. Он делает шаг — и мир сужается до этой комнаты, до страха, разливающегося по телу, как яд. По нему видно он тот, кто забыл, что такое жалость.